​Патрик Шумахер: «Первое, что мы пытаемся сделать, — отговорить клиента от использования очевидных штампов»

В день официального открытия первого общественного здания бюро Захи Хадид в Москве креативный директор «Стрелки» Василий Зоркий встретился с Патриком Шумахером — директором бюро Zaha Hadid Architects, чтобы поговорить о национальной идее в архитектуре, замене модернизма и узколобости современных архитектурных школ.

— Есть довольно распространенное мнение, что работы бюро Захи Хадид ближе к скульптуре, чем архитектуре. Мне кажется, это глубоко ошибочная точка зрения, но вы можете объяснить разницу?

— Есть определенные точки пересечения скульптуры и инженерно-технического проектирования, архитектуры. Многие люди думают так, потому что наши проекты обладают необычной формой, сделаны из нетипичных материалов, используют нетривиальные детали и динамическую курватуру (кривизну — прим. ред.). Это нетипично для зданий и более привычно для скульптуры.

Но для нас необычность формы и внешних характеристик крайне важны, чтобы описать живые процессы, которые происходят внутри этих зданий. Они несут определенные сообщения и приглашают к участию в социальной ситуации — на этом мы хотим сфокусировать внимание. Наши проекты не для того, чтобы делать фотографии, просто любоваться и получать визуальное, эстетическое наслаждение. То есть, и это тоже можно и нужно, но цель в том, чтобы передать современный дух живых процессов, в данном случае — современной культуры труда. Способствовать этой культуре таким образом, каким это современному миру, постфордистскому сетевому обществу, подходит.

— Что, на ваш взгляд, я должен ощутить при взгляде на московское здание? Когда захожу внутрь?

— Я думаю, оно сообщает о духе открытости современного прогресса. От компаний, которые будут здесь располагаться, можно ожидать амбициозности. Здание пока не занято, можно увидеть холлы и вестибюли, конференц-залы и выход к саду. Чтобы люди во время перерывов заглядывали за угол, задумывались о том, что там происходит. Надеюсь, здание останется открытым и доступным для каждого.

То же самое и при взгляде снаружи: ты видишь, что внутри этого дома происходит рабочий процесс, современный, динамичный, тебе интересно стать его частью.

Параметризм как направление в архитектуре построен на исследованиях, анализе, изучении поведения людей, потоков движения. Вы создаете некую матрицу жизни определенной части общества, форма здания определяется множеством различных параметров. Насколько в этом контексте важна финальная форма здания? Что важнее — эстетика формы или фиксация внутренних процессов?

— Я думаю, что, в конечном счете, «внутри» более важно, чем «снаружи». Но в контексте городской среды внешнее является внутренним по отношению к другим городским пространствам. Так получилось, что московские здание существует в менее урбанистических условиях, чем многие другие наши проекты. Но внешний вид позволяет людям понять семиотику, он сообщает людям нечто о том, что происходит там, внутри. Так что сигнал внешнего вида здания – тоже часть функции. Форма все же скорее несет набор сообщений, чем является объектом эстетического наслаждения.

— В России мы всегда любим рассуждать о национальной идее, что у русских есть особый путь и что русская архитектура тоже должна обладать неким национальным духом и стилем. На ваш взгляд, важно ли это в глобальном мире 2015 года? Насколько вообще важно сохранять национальные черты архитектуры?

— Во-первых, нужно понимать, что архитектура сейчас — это мировая архитектура. Нет больше по-настоящему национальных архитектур. 50 лет назад — были, но сейчас мы живем в контексте культуры и общества, где все мировое — наука, литература, кинематограф. Архитектура решает задачи существования в конкретном контексте, погодных условиях, ищет решение для определенного места, для определенной модели поведения человека.

«У китайских заказчиков есть одержимость — чтобы в проекте непременно была некая "китайскость"»

Если вы — молодой российский архитектор, довольно странно думать только о российской аудитории, это было бы слишком ограниченно. Тем не менее одним из элементов параметризма, который отличает его от модернизма, является локальная адаптация: учет национальных противоречий, привязка ко вкусу конкретного города, к отличному от других мест климату и многим местным элементам. Но это не делает стиль национальным. Дело лишь в том, что проект не будет заурядной копией, но будет выполнен с учетом универсальных и глобальных принципов. «Ищите созвучности с существующими контекстами, ищите адаптации, причастности, выстраивайте диалоги» — один из основных принципов параметризма.

— Должна ли архитектура вообще думать о том, что такое национальная идентичность?

— Не уверен. Думаю, что этого все меньше и меньше.

— Я с вами согласен, думаю, это скорее проявление какого-то глубинного страха перед большим миром, перед тем, чтобы на самом деле стать его органичной частью.

— Я соглашусь с вами. В исключительных случаях, когда у вас заказывают работу клиенты или учреждения, связанные с национальными институциями, возникает тоже интересный вопрос: как я это теперь выражу и как я это сделаю современным? С таким мы часто сталкиваемся в Китае. У китайских заказчиков есть одержимость — чтобы в проекте непременно была некая «китайскость», национальная идентичность. Это диалог, очень похожий на то, что происходит в России. И первое, что мы пытаемся сделать, — отговорить клиента от использования очевидных штампов. Но в то же время, если это станет важным требованием для культурного принятия, тогда мы готовы искать национальные элементы. Иногда, к примеру, это учет климатических особенностей. На Ближнем и Среднем Востоке мы делаем здания чуть более закрытыми: там очень жарко и должна быть предусмотрена защита от солнца, иначе просто слишком светло и невозможно жить. Это напрямую совпадает с культурными традициями, потому что эти традиции являются в определенной степени следствием контекста, а не наоборот. Эти здания стали такими из-за погодных условий. Таким образом, мы делаем современные вещи, поддерживая при этом принципы параметризма, что для нас очень важно.

— Когда я учился в архитектурном институте, мы очень много времени тратили на рисунок, черчение, отмывки. Сейчас кажется, что, для того чтобы быть современным архитектором, необходимо изучать множество смежных дисциплин, и это намного важнее, как вам кажется?

— Конечно, нынешние архитекторы должны иметь представление о том, куда движется общество, каковы тенденции, понимать историю и важность исторического момента. Но это для всех специальностей теперь так, не только для архитекторов. Предприниматель должен быть еще больше в курсе, потому что он принимает критически важные решения, которые вносят свой вклад в этот процесс. Все мировые дисциплины сближаются друг с другом в глобальном мире. Так что мы, архитекторы, можем частично опереться на клиентов, рассчитывать, что они обладают знанием о текущем историческом моменте, понимают экономику. У нас есть своя зона экспертной ответственности: мы должны быть в курсе новых возможностей инженерно-строительного проектирования, экономики, понимать пространство, его микроклимат, потому что мы работаем на рубеже инноваций. Этому не учат в школе, это неизведанная зона, где нужно подключать воображение и творить.

В институтах нам дают технические навыки строительного и технического проектирования, но на самом деле они быстрее осваиваются с опытом. Так что нас не нужно этому обучать в институте, возможно, это потеря времени. Но крайне важно владеть средствами придумывания, генерации проектов. Нужно иметь определенный уровень технических навыков в моделировании и создании скриптов, чтобы выражать пространственное воображение не черчением, а алгоритмами. На этом нужно делать акцент, потому что во многих институтах этому уделяют недостаточно внимания. Многие западные школы слишком сосредоточились на обсуждении политики и экономики, и это, конечно, хорошо, но иногда мешает приобретать навыки, необходимые для поиска решения этих экономических споров.

— Вам постоянно задают вопрос о специфике работы в России. Мы знаем множество примеров — Корбюзье, Ботта, Перро, — когда русские проекты оборачивались огромным количеством проблем для архитектора. Почему так происходит?

— Не знаю, я не могу обобщать. Я полагаю, что некоторые из архитекторов, которых вы называли, могли сталкиваться со сложностями в плане исполнения их работ, с качеством строительства.

— Вы же всегда работаете с локальными партнерами?

— Да, мы во всем мире работаем с партнерами. Кроме Англии, Германии и Италии — там мы сами выполняем 100% работ. Я вижу, что, в отличие от 1990-х годов, в России качество строительства улучшается. Тогда задача была — построить как можно быстрее, но неважно как, сейчас же ситуация меняется. Это естественно. То же самое происходило в Китае, и я думаю, что Россия пришла к определенной зрелости. Так что возможностей для международных архитекторов и появления зданий мирового уровня должно быть больше. Посмотрите на то, как Южная Корея развивалась с 1970-х годов: теперь у них есть серьезные работы, они построили великолепное центральное здание в Сеуле. На такие процессы нужно время. Не думаю, что дело в русской гордости или что русский национализм встает на пути у прогресса.

— Я думаю, что на разных уровнях Россия боится все еще стать частью глобального мира. Все разговоры о потере национальной идентичности, культуры, мне кажется, это все прикрытие совершенно понятных опасений собственной неконкурентоспособности. Ведь очень удобно находиться в ситуации, когда у тебя «особый путь» и ядерная кнопка. Конкурировать в современном мире намного сложнее.

— Советский Союз всегда был мультинациональным государством, и у России — огромная численность населения с разными регионами, традициями и так далее. Я пришел к мысли, что в XXI веке мы все будем жить в глобализированном мировом обществе с еще большим количеством региональных идентичностей, и уровень национального потеряет свою важность и будет замещен уровнем регионов и городов. Берлин и Москва — это для меня более актуальное сравнения, нежели национальный уровень. У этих городоцентричных регионов есть собственная идентичность благодаря тому, что они играют определенную роль в мировом разделении труда. Они могут быть банковским или промышленным центрами, центрами творчества и искусства. Конечно, национальный уровень все еще имеет некое значение, но это уже не так принципиально. Мне нравится наблюдать, как некоторые страны, такие как Югославия, распадаются на несколько поменьше. Мне нравятся маленькие страны, потому что они более дружелюбны, в отношениях с ними больше непосредственности, даже между гражданами и политическими лидерами. В Словении вы встречаетесь с президентом и министром и общаетесь с ними за ужином, то же самое в Чехии, Словакии, Хорватии — они гораздо более благосклонны и расположены. Так что я не очень против, если Каталония отделится от Испании. И даже если Бавария попрощается с Германией.

— Мне кажется, что, вполне возможно, дробление, как бы это ни прозвучало, единственный шанс для огромных государств на выживание.

— Мне бы такое понравилось! Мне не нравится, когда бюрократия имеют слишком большое значение. И я не уверен, что то, как cконцентрирован Европейский союз, — предпочтительный способ развития. Мне больше нравятся маленькие страны, которые экспериментируют с разными способами управления, чем те, которые пытаются централизировать власть.

— Все ваши работы основаны на изучении различных социоэкономических процессов. Вы скорее следуете за существующими процессами, пытаясь их улучшить, или моделируете новые?

— Архитектор — очень важная профессия, потому что изначально в ней заключается понимание текущих процессов. Личный вклад каждого человека вписан только в рамки определенного времени, а нам надо понимать исторические движения. Наша задача — отбирать прогрессивные тенденции. Это важно, потому что при объединении с другими социальными и экономическими тенденциями, которые сейчас актуальны, наше влияние распространяется намного шире. Архитектура — это элемент эволюции. Мы, пользуясь интуицией, должны понять, какие современные тенденции будут развиваться быстрее, и дать на них архитектурный ответ, решение. Тогда весь мир будет развиваться как единое целое.

«Мне нравятся Uber и Google, и мне кажется, что наша архитектура соответствует им».

То, как быстро мы развиваемся, как мне кажется, показывает правильность выбранного нами направления. Начиная с 2008 года, у нас был очень сложный период. Я пытался заново изучать экономику, понять, как произошло то, что тогда случилось во всем мире. Мне кажется, 2008-й был резким негативным последствием устаревших, ориентированных на правительство попыток урегулирования, которые блокировали механизмы более свободные. Это привело к перекосам. Самое страшное, что тогда могло случиться для нас, это неожиданный, но очень сильный откат к архитектуре прошлого поколения. Я на 100% убежден, что это исторически неверно. Но мне нужно было попытаться понять, что происходит, почему случился такой упадок, почему в Европе такой застой уже 6 лет и каким образом из этой стагнации можно выбраться. Для меня выход из этой ситуации — предпринимательская свобода и открытость. Мне нравятся Uber и Google, и мне кажется, что наша архитектура соответствует им.

Фотографии: Иван Анисимов