​Отрывок из книги «Научная автобиография»

«Научная автобиография» влиятельного итальянского архитектора и теоретика Альдо Росси — коллаж из воспоминаний о книгах и зданиях, которые на него повлияли, антология проектов и объяснение его нетривиальной творческой программы. Strelka Magazine публикует отрывок из книги, в котором автор критикует интернационализм, рассказывает о новой жизни зданий и признаётся в любви к Адольфу Лоосу, Нью-Йорку и сталинской архитектуре.

Фото: Aldo Ballo, 1976

Должен сказать, что к современной архитектуре, архитектуре интернационального стиля, я всегда невольно испытывал неоднозначные чувства: я глубоко изучал её, особенно в связи с проблематикой города, и в этом ключе недавно рассматривал обширные рабочие кварталы Берлина (прежде всего Берлин-Бриц) и Франкфурта, я искренне восхищался строительством этих новых городов. Но, как уже говорилось, я всегда отрицал моралистический и мелкобуржуазный аспект такой архитектуры. Я понимал это с самого начала своих занятий: меня восхищала советская архитектура, и отказ от этой архитектуры, получившей название «сталинской» (я могу принять это наименование как чисто хронологическое обозначение), стал серьёзным знаком культурной и политической слабости великой страны и не имел никакого отношения к вопросам экономики и строительства. Скорее это была капитуляция перед архитектурой интернационального стиля, полный крах которой мы сегодня наблюдаем не только в Европе, но и во всех государствах мира.

Я любил и до сих пор считаю своими учителями нескольких архитекторов интернационального стиля — прежде всего Адольфа Лооса и Миса ван дер Роэ. Это архитекторы, которые лучше прочих сохранили преемственность со своей историей, а значит и с историей человека как такового. Полемизируя с культурой функционализма, в своей книге «Архитектура города» я ссылался на них с абсолютной честностью, цитируя именно то, что они говорили. Здесь имеет значение ещё и вопрос «личности», но, конечно, очень важно, что Адольф Лоос проявил себя не только в своих архитектурных работах: «Орнамент и преступление» до сих пор остаётся лучшим трактатом по архитектуре, потому что лишь частично касается собственно архитектуры; с другой стороны, Мис ван дер Роэ — единственный, кто умел конструировать здания и предметы мебели, не зависящие от времени и функции.

Здесь я не хочу вновь рассматривать вопросы, связанные с функцией: очевидно, что у каждой вещи есть своя функция, которой она должна соответствовать, но этим вещь не исчерпывается, поскольку функции меняются во времени.

Это и есть мой научный принцип, который я вывел из истории города и истории человеческой жизни: трансформация дворца, амфитеатра, монастыря, дома и их разнообразных контекстов.

Прага. Вилла Мюллера. Архитектор: Адольф Лоос / фото: Adamgut / Flickr.com

Я часто упоминал об этом, говоря о памятниках, потому что видел старинные дворцы, в которых жило множество разных семей, монастыри, превращённые в школы, амфитеатры, ставшие футбольными полями, и эта трансформация всегда удавалась лучше там, где обошлось без вмешательства архитектора или какого-нибудь мудрого администратора. С другой стороны, недавно я услышал от одного молодого человека, что театр XVIII века представлял собой удивительную форму коллективного дома и ложа просто воплощала его частный аспект. Описания жизни XVIII века (например, заметки Стендаля о Ла Скала) соответствуют такому представлению.

Эта свобода типологии всегда завораживала меня с формальной точки зрения; я мог бы привести по этой теме бесконечное количество цитат, но это было бы повторением уже сказанного: конечно, закусочные, устроенные на станциях берлинской городской железной дороги (Шнельбан), или двухэтажные киоски у стен Феррарского собора и многие другие вещи, в которых самая конкретная функция осуществляется внутри самой неожиданной оболочки, всегда вызывали у меня восхищение.

То же самое происходит с представлением о сакральности архитектуры; башня не есть символ власти или религии. Я говорю о маяках и высоких конических каминах замка в Синтре, в Португалии, о силосных башнях и фабричных трубах. Это лучшие архитектурные сооружения нашего времени, хотя и нельзя сказать, что они не повторяют существующие модели архитектуры; это очередная глупость модернистской критики. В строительстве всегда есть эстетическая составляющая; моделью для больших заводов, фабрик, доков, складов индустриального периода становились в том числе и худшие парижские постройки периода боз-ара.

В этом смысле не многие из европейцев (опять же за исключением Адольфа Лооса) поняли красоту американского города, и, в частности, в том смысле, о котором говорилось ранее, — красоту Нью-Йорка.

Америка — это, конечно, важная страница научной автобиографии моих проектов, хотя побывал я там довольно поздно; но всему своё время. Хотя моё раннее становление проходило под влиянием американской культуры, речь шла только о кино и литературе; американские предметы и вещи не были для меня objects of affection [объектами привязанности]; я говорю именно о североамериканской культуре, поскольку культура латиноамериканская всегда была для меня источником фантастических изобретений; в том числе и потому, что я гордо и самодовольно считал себя испанистом.

Кроме того, я не мог сопоставить описания, книги и образы архитекторов американских городов с собственным непосредственным опытом. И хотя ещё в юности меня обвиняли в чрезмерной книжности, на самом деле я всегда тяготел к непосредственному изучению и опыту; может быть, поэтому я не утратил целиком своих связей с Ломбардией и до сих пор могу соединять старые чувства с новыми впечатлениями. Как бы то ни было, я видел, что официальная критика не поняла Америку и, что ещё хуже, вообще не обращала на неё внимания: она занималась только трансформацией и применением архитектуры интернационального стиля в США; это же относилось и к антифашизму, и к проблематике подлинно современного города, и к множеству других замечательных вещей, примеры которых социал-демократическая культура вечно искала, но так и не нашла.

Однако не секрет, что нигде модернистская архитектура не потерпела такого краха, как в США; если уж изучать пересадку и трансформацию стиля, их следует искать в великой парижской архитектуре боз-ара, в академической немецкой архитектуре и, естественно, в самых глубинных аспектах английского города и деревни. Так же как и с испано-латиноамериканской барочной архитектурой, за исключением такого необычного с точки зрения городской истории случая, как Буэнос-Айрес.

Наверное, из всех городов мира Нью-Йорк очевиднее всего подтверждает справедливость тезисов, выдвинутых мною в книге «Архитектура города»; это город камня и памятников, который я не мог даже представить себе, и теперь я понимаю, что проект Адольфа Лооса для конкурса на строительство здания редакции Chicago Tribune на самом деле был попыткой интерпретации Америки, а не венским дивертисментом, как его обычно описывают; это переосмысленное воплощение переворота, произведённого в Америке новым стилем. Город-памятник в обрамлении огромных сельских территорий.

И только в этом контексте обретают смысл выдающиеся архитектурные работы, творения великих мастеров; так же как в Венеции нас может интересовать, что то или иное здание создано Палладио или Лонгеной, но всё же главное в нём — что это камни Венеции.