​Итоги-2015: Какими были отношения между государством и архитектурой

Десять людей, десять профессий, десять разных итогов 2015 года. Strelka Magazine обратился к тем, чья работа связана с городом, и расспросил, чем для них ознаменовался 2015-й. Какими были дороги, чем пахло в Москве, что стало с бизнесом — в предновогодней серии.

Иллюстрация: Алла Швыдкая

Юрий Григорян, архитектор, сооснователь архитектурного бюро «Меганом»

В этом году окончательно сформировался московский государственный заказ на общественные пространства. Это видно во всём: в дискуссии, в зданиях, в облике улиц. Сейчас можно точно сказать, что в городе есть программа развития общественного пространства. Есть и активисты, и консенсус. Конечно, идут споры по поводу платных или бесплатных парковок в какой-то зоне, но всем абсолютно понятно, что красивая благоустроенная улица лучше, чем некрасивая и неблагоустроенная. Широкие тротуары, то-сё. Эта повестка есть и, можно сказать, она заменяет внимание к качеству архитектуры.

При этом не возникло нового градостроительного подхода. В этом смысле «кусочность», локальность, нескоординированность основных программ продолжает существовать. Не удалось свести разные знания о городе в единую интеллектуальную модель, в которой были бы понятны приоритеты. Я был на совещании, где было принято решение о создании Центра реализации плана развития Москвы-реки, но этот центр претендует на координацию всей деятельности только вокруг реки. То, что может заменить генеральный или мастер-план, остаётся в сфере ручного управления. Всё мыслится пообъектно, все стратегические или какие-то более крупные структуры держатся определёнными людьми, видимо, в голове. И стратегические идеи не проговорены, поэтому они не доступны критике. Но я бы не оценивал это в терминах «хорошо» или «плохо».

У федералов вообще нет повестки. В этом году мы дважды участвовали в конкурсе на Парламентский центр «в целях развития отечественного парламентаризма», как у нас написано в Facebook. Что значит этот конкурс — трудно сказать. Поскольку государственные структуры не интересуются архитектурой, её хранителем всегда был «Моспроект-2», ведь средства выделяются только под проект, разработанный в недрах этой организации. Как только объявили конкурс на Парламентский центр, выяснилось, что никакого послания, никакого технического задания, никакого брифа нет — никто не понимает, о чём этот проект. Поэтому организаторы попали в достаточно беспомощную ситуацию, когда протащить напрямую «Моспроект-2» не получилось, а количество соблазнов, которые возникают даже во втором туре, велико. Например, проект в виде сталинской высотки, который наши коллеги предложили. Он содержит какое-то определённое послание, правильно? Если мы сейчас построим парламент в виде МГУ, то это вроде очень по-московски. Такая ловушка — московское здание не портит ландшафт. А с другой стороны, есть же ценности, которые такой объект транслирует. Причём я бы не сказал, что это консервативные ценности. Этот конкурс вскрыл, что пока нет ничего, что можно было бы положить в основу такого объекта. Ни ценностей, ни описания, ни послания, которое народ, общество или какая-то часть общества, управляющая им, хотели бы видеть в этом здании. Этот проект — исключение из общего сдвига в сторону общественных пространств, это не московский проект.

Появление в 2015 году зданий Рема Колхаса, Захи Хадид, обещание зданий Ренцо Пьяно и Хани Рашида — это как с инопланетянами. Все их боятся, потому что они принесут с собой другой моральный закон — будут убивать, жечь, поэтому придётся с ними воевать. А если прилетает инопланетянин зелёный с красивыми пружинками на голове, садится, ест с тобой пельмени, пьёт водку? С появлением этих проектов ничего в московской архитектуре не изменилось. Хотя «Гараж» с архитектурной точки зрения привнёс фактически безупречный пример того, что являет собой сегодня современная архитектура. Его трудно в чём-то упрекнуть, потому что все принципы, по которым сегодня может строиться современная архитектура, соблюдены: уважение к прошлому (несколько нарочитое, в стиле OMA, но они это подают как спекуляцию), использование современных дешёвых, на первый взгляд, материалов (которые вовсе не дешёвые), остроумие инженерных решений (когда всё в пластиковый кожух зашито), малый масштаб, относительная скромность, приоритет общественного пространства (прозрачность первого этажа, доступность этого здания), открытость, эксплуатация кровли, видовые площадки. Понятно, что с этих же позиций это здание можно в хлам раскритиковать, но для меня это одно из тех мест, которые производят кислород. Если бы OMA построил своё здание где-нибудь в Амстердаме или в Швейцарии, то туда люди ходили бы посмотреть ещё и на качество строительства.

С  Хани Рашидом мы дружим. Он один из ныне живущих крупных мировых архитекторов и дизайнеров. Я вижу, как он работает, знаю, сколько сил он тратит на дизайн. То, что он делает для Эрмитажа, мы в «Меганоме», как кураторы развития территории ЗИЛа, обсуждаем вместе с заказчиком. Схема у проекта Рашида очень хорошая, работоспособная. Помимо этого, я ценю в этой работе то, что он не пытается сделать проект, который не похож на то, что он делал до этого. Но главное — это культурная провокация, возникновение в Москве здания Эрмитажа. В Москве теперь будет свой Эрмитаж, может, не такой дворец, как в Петербурге.

Я много раз бывал на улице, где строилось здание Захи Хадид. Мне кажется, что заказчики, когда начинали, не знали, как это всё закончится, и не понимали степень неготовности отечественной индустрии изготовить с необходимым качеством фасад. То, что всё опять так бедно получается построить, говорит о том, что наша строительная индустрия и понимание застройщика об ответственности при найме определённого архитектора должны быть как-то скорректированы. Здесь важно понимать, на какую дорогу ты вступил с самого начала. Но Москва — город чудес, где-то на юго-востоке появляется вдруг здание Захи Хадид, облицованное алюминием, с достаточно интересным чёрно-белым интерьером. Это говорит о том, что вся территория в пределах МКАД к такой архитектуре более-менее готова.

Материал подготовил Антон Кальгаев