Дуглас Коупленд: «Я родился в 1961 году, и я ещё помню непрерывность времени, его аналоговое течение»

Максим Семеляк поговорил с Дугласом Коуплендом о принципах современного существования, жизни до бога и после Дэвида Боуи.

Дуглас Коупленд в отеле «Метрополь» / фото: Егор Слизяк

Дуглас Коупленд — канадский писатель и художник, один из самых влиятельных наблюдателей за современностью, тончайший певец новых технологий и вечных чувств, лирик, утопист и футуролог. Его прогнозы, как правило, негромки и ненавязчивы, однако же это никогда не отменяло их точности — так, например, описанное им четверть века назад поколение X сегодня играет новыми смыслами в рядах нынешних миллениалов, а регулярно изобретаемым им терминам ещё предстоит войти в словари будущего. 

— В одном из недавних текстов вы описывали концепцию супербудущего, или продлённого настоящего. Идея в том, что грань между будущим и настоящим становится всё тоньше. Однако не кажется ли вам, что этот принцип работает и в обратную сторону и мы в равной степени живём и в суперпрошлом, постоянно оживляя воспоминания и тем самым растягивая настоящее?

— Отличная идея, между прочим! Можно, я её позаимствую? Ха! Нет, правда, здорово придумано. Самому не верится, что я про это раньше не подумал. Впрочем, я что-то такое припоминаю. У Уильяма Гибсона, кажется, что-то было на эту тему. Сейчас с ходу не вспомню...

Вообще интересно, каково это сейчас — обучаться в художественном колледже. Дизайн, архитектура — как они — как все мы — строим свои отношения с прошлым? Я о том, что дизайн с точки зрения времени — это чистый каннибализм. Я родился в 1961 году, и я ещё помню эту непрерывность времени, его аналоговое течение. И мне интересно, станут ли в школах будущего изучать время как непрерывную переменную. Поскольку уже сейчас родилось поколение, которое натыкается на слово «непрерывность» и спрашивает: «А что это, собственно, значит?» Я думаю, что наши отношения с прошлым будут пунктироваться и дробиться на некие элементарные частицы, между которыми уже не будет связующего нарратива. И можно предположить, что супернастоящее — это то настоящее, которое впустило в себя эти бессвязные частички прошлого. Я думаю, это будет происходить буквально как в Швейцарии, в ЦЕРНе. Жизнь становится сродни Большому адронному коллайдеру.

Чего у нас больше нет, так это времени в привычном смысле, и я думаю, что его сейчас можно обнаружить разве что в книгах. Мы перестаём думать о жизни как о рассказанной во времени истории. Однако, разбивая прошлое на частицы, мы тем самым стандартизируем его — это примерно как из кукурузного сиропа вычленять только сахар-сахар-сахар-сахар. У нас очень странные изломанные отношения со временем, и нет никаких оснований предполагать, что они изменятся.

— Мы с вами сидим в «Метрополе» — это определённо пространство из прошлого, но реанимированное. Вам здесь уютно?

— По мне, это всё очень европейское. В Америке такого не увидишь. С другой стороны, это и не «Диснейленд», но это по-своему замечательно. Интересно, что в Советском Союзе вообще дозволялось такое. И удивительно, что такая архитектура продолжает существовать и как-то развиваться. Четыре недели назад я был в Мехико, мы жили в современном бетонном здании, и то была абсолютно колониальная постройка. Притом что колониализм — это вообще-то то, что мексиканцы традиционно отвергали. Что до этого отеля, то он довольно мил. Не уверен, что я хотел бы здесь жить, но тут ничего. В такие места обычно родители приводят тебя сказать что-то важное — например, что они разводятся.

— Это точно. Раз уж вы затронули родительскую тему, у вас в романе «Нормальных семей не бывает» герои мечтают о некоем пространстве, точнее контейнере, куда складывались бы все прожитые моменты из прошлого. Если рассуждать о будущем как о некоем помещении, контейнере — на что это будет похоже?

— Я недавно гостил у друзей в Кремниевой долине, и мой приятель написал книгу о том, как будущее принято описывать в кино и по телевизору. Если арт-директор совсем уж беспечен, то ему достаточно напустить голубого свечения и использовать шрифт Helvetica, и вот ты уже ни с того ни с сего в будущем. Оно такое ленивое. Вообще, я думаю, что будущее — за спокойствием. Мы же хотим, чтобы в результате всё устаканилось и утихомирилось. Если воспользоваться визуальной метафорой, то это будет как зеркало, в котором ты сможешь видеть себя и сзади тоже. Такое зеркало с возможностями в 360 градусов. Вы когда-нибудь видели себя в распечатке?

— В смысле?

— Ну на 3D-принтере? Нет? Это очень необычно, ну вроде бы подумаешь, скан, ничего особенного, но, когда тебе выдают модель тебя самого и ты можешь заглянуть себе за спину — это сумасшедшее ощущение.

Проект Float Forms, Торонто, Канада, 2007 / фото: coupland.com

— Один российский математик любил советовать: «Всегда заглядывайте статуям за спину».

— Другая вещь про будущее — это Oculus Rift — очки виртуальной реальности. Мой товарищ работает в этой компании. Год назад он показал мне бета-версию их новейшей разработки. А я никогда не надевал эти очки и решил: «Хорошо, я попробую». И это фантастика. Это... настолько лучше, чем реальная жизнь. Как будто паришь над болотом и собираешь огни. Потом снимаешь очки и думаешь: «Господи, какой же унылой жизнью мы живём». Может быть, смысл будущего в том моменте, когда снимаешь виртуальные очки и оказываешься нос к носу с реальностью.

— Возвращаясь к теме спокойствия — двадцать с лишним лет назад вы придумали девиз «жизнь после бога». Не кажется ли вам, что сейчас мы вернулись к жизни ДО бога, в том смысле, что те времена были куда более уютными, травоядными и по-хорошему человеческими?

— Я думал об этом. 90-е были, по всей видимости, последним хорошим десятилетием перед тем, как всё взорвалось. А с другой стороны, я тут недавно читал Стивена Пинкера, он вполне математическим образом доказывал, что вообще-то дела у человечества никогда не шли так хорошо, как сейчас. Другое дело, что если сейчас случается что-либо негативное, пусть даже низшего порядка, то информационный эффект от этого куда сильнее, чем в прежние времена.

Проект Digital Orca, Ванкувер, Канада, 2009 / фото: coupland.com

Я хорошо помню 70-е — тогда будущее представлялось чем-то токсичным, захламлённым, где будет нечего есть, нечем заняться, в котором, строго говоря, вообще ничего не будет. Ну и вот мы с вами в 2016 году, и могу сказать, что по сравнению с теми прогнозами дела, в общем-то, идут неплохо. На прошлой неделе я был в Китае. Он становится всё более преуспевающим и спокойным. Я знаю там достаточно людей, которые работают в сфере медиа и сами искренне верят в то, что по долгу службы выдают за истинное положение вещей. Вообще, я не думаю, что сейчас всё так ужасно — хотя масса текстов сейчас утверждает обратное. Всё началось со смерти Дэвида Боуи — такое чувство, что после него в этом году всё и посыпалось. Да и ситуация с Трампом откровенно дикая. Что, кстати, вы, русские, думаете о Трампе?

— Мне не кажется, что тут о нём как-то напряжённо думают — я имею в виду в масштабах страны.

— Интересно, потому что американцам-то кажется, что весь мир только про Трампа и говорит.

— Да и бог с ним, с Трампом, расскажите лучше о вашем проекте двойников Ван Гога.

— Дело не ограничится Ван Гогом, это будет целый проект двойников рыжих людей, можно сказать, что всё только начинается. В следующем году, надеюсь, мы займёмся двойниками королевы Елизаветы I, это уже совсем далёкое прошлое. А два года назад я случайно купил у одного художника-гримёра в Лондоне маску Дэвида Боуи, так что, я думаю, он будет третьим номером. К каждому рыжему будет свой подход. Выставка всех изображений состоится в Канаде, в специальном винограднике, а основная скульптура будет выглядеть так: голову победителя-двойника отольют в бронзе, три с половиной метра на четыре, ухо прижато к земле, Ван Гог слушает дыхание почвы, это своего рода стихотворение в бронзе. Это должно быть классическое старомодное произведение искусства, но как его сделать актуальным? До нас дошла единственная фотография Ван Гога, всё остальное — автопортреты, их около 18. Я посмотрел на них и в какой-то момент осознал, что по сути это такое замедленное селфи маслом на холсте. И с онтологической точки зрения не так уж сложно продолжить это начинание. Почему бы нам не использовать глобальную помощь айфонов и общечеловеческое желание делать селфи для того, чтобы двигаться в одном направлении, в сторону сегодняшнего искусства? У нас в проекте сейчас уже 1303 двойника. Мне стало уже страшновато, когда объявились первые десять. Сейчас у нас их не счесть, и это восхитительно, скоро определимся с финалистами.

Источник фото: iamvincent.com

— Ван Гог всё же слишком уникален, чтобы подыскивать ему двойников — он такой заведомый сверхчеловек, нет? Его даже в кино Кирк Дуглас играл.

— Ну, во-первых, он рыжий, а во-вторых, я полагаю, что каждый может себя в некотором смысле с ним идентифицировать. Он опережал своё время, он был не от мира сего, он влюблялся не в тех женщин — я думаю, он своего рода золотой стандарт душевных мук. Почитайте его переписку с братом Тео — перед вами и мучительные переживания конкретного человека, и в то же время фантастический набор клише, который каждый может примерить на себя. Вообще, проект развивается куда интереснее, чем я мог предположить.

— Мы говорим с вами всего 20 минут, а вы уже дважды упомянули Боуи. Он такая важная для вас фигура?

— Не передать какая. Когда он умер, как будто часть меня ушла. Нет, Принца мне тоже очень жалко, но Боуи — тут у меня просто нет слов.

— Какой у вас любимый альбом?

— Наверное, Alladin Sane. Хотя в настоящий момент я предпочёл бы Diamond Dogs и даже Lodger — который он уже под конец карьеры записал. Я думаю, это был последний его по-настоящему великий альбом. Я помню, ходил на концерт его тура Station To Station в 1976-м или 1978 году — и тогда возникало ощущение, будто происходит нечто отдельное, нечто такое, чего не могло произойти нигде ещё. Он выглядел совершенно измождённым — такое количество кокаина, он явно посадил себе сердце, а теперь вот рак. Всё это очень-очень грустно.

Проект Monument to the War of 1812, Торонто, Канада, 2008 / фото: coupland.com

— Герои ваших книг всегда преимущественно бежали от реальности. Как может выглядеть эскапизм в современном мире?

— Это вечная проблема: с одной стороны, люди хотят, чтоб их оставили в покое и не трогали их персональные данные, с другой — чтоб их помнили вечно. И то и другое — в общем, права человека. Люди заводят блоги, потому что они хотят запомниться и одновременно иметь возможность в любой момент стереть всю информацию о себе, это немного отдаёт шизофренией. Я думаю, что принципы современного существования во многом продиктованы этой дихотомией. Сегодня бежать, собственно говоря, некуда. Поэтому, если ты хочешь по-настоящему кого-то позлить, достаточно просто сказать: «Я беру недельный отпуск, хочу книжки почитать». — «То есть как это — почитать?» — «Ну так, просто почитать». И вот такой эскапизм людей реально бесит.

— Вы уже не первый раз составляете словарь новых понятий — дисперсия эго, воскреснофобия и так далее. Возвращаясь к разговору об элементарных частицах — такое чувство, что вам в последнее время интереснее дробить язык, а не складывать историю. Грубо говоря, идеальное высказывание для вас — это не связное предложение, а скорее выставка, где слова выступают в роли изолированных арт-объектов.

— Да, слова сами по себе могут быть искусством, даже если вы не понимаете, что они значат. Я не понимаю кириллицы, но вот это, например, выглядит для меня весьма захватывающе, чистый супрематизм (показывает на надпись «Пожарный кран». — Прим. ред.). В 2001 году у меня был писательский тур по 42 городам, и, когда я вернулся домой совершенно разбитый и опустошённый, я опять начал заниматься арт-объектами. Но, разумеется, все отнеслись к этому так: «Позвольте, но ты же писатель, ты не можешь этим заниматься». Вообще, мир устроен так, что два дела сразу делать тут не принято.

Что до словаря, то меня сейчас занимает не столько словарь, сколько идея лозунга. Это крайне продуктивный и совершенно неизведанный способ письма. Одно цепляется за другое, и сам метод прозрачен, это почти как Netflix: скорее новый эпизод, ещё-ещё, ну пожалуйста!

Дуглас Коупленд приехал в Москву в рамках подготовки к выставке Lexus Hybrid Art, которая пройдет с 12 по 25 октября в Петербурге, и конкурса Lexus Design Award 2017.