Отрывок из книги «Русский дневник» Джона Стейнбека

К 70-летию со дня выхода книги.

Роберт Капа и Джон Стейнбек путешествуют в СССР, 1947 год / фото: Vostock-photo

В издательстве «Эксмо» вышел «Русский дневник» лауреата Пулитцеровской премии писателя Джона Стейнбека. В 2017 году исполняется 70 лет со дня издания заметок о путешествии писателя и его друга фотографа Роберта Капы. Strelka Magazine публикует отрывок из книги, посвящённый перелёту путешественников из Стокгольма в Москву.


Из Стокгольма мы послали телеграмму Джозефу Ньюману, главе бюро Herald Tribune в Москве. Мы сообщили расчётное время прибытия, попросили встретить нас на машине и заказать номер в гостинице. Маршрут у нас был такой: Стокгольм — Хельсинки — Ленинград — Москва. В Хельсинки мы должны были пересесть на русский самолёт, поскольку ни одна иностранная авиакомпания в Советский Союз не летала. Блестящий, сияющий чистотой шведский авиалайнер перенёс нас через Балтику и Финский залив в Хельсинки, а хорошенькая шведская бортпроводница угостила замечательными шведскими закусками.

Обложка книги

После плавного и спокойного полёта мы приземлились в новом аэропорту Хельсинки, который состоит из огромных недавно построенных зданий. Там, в ресторане, мы стали ждать прибытия русского самолёта. Примерно через два часа он появился.

Самолёт летел очень низко. Это был старый «Дуглас С-47», всё ещё носивший коричневую защитную окраску. При посадке машина ударилась о землю, у неё спустило хвостовое колесо, и самолёт, опираясь на хвостовую стойку шасси, поскакал по взлётно-посадочной полосе, словно кузнечик. Как потом выяснилось, это был единственный инцидент, который мы видели во время нашей поездки, но в тот момент это происшествие не очень поднимало веру в её успех. Да и в целом, неопрятная, поцарапанная машина с облупившейся коричневой краской весьма скверно выглядела на фоне сияющих самолётов финских и шведских авиакомпаний.

Наконец самолёт остановился, и из него высыпалась группа американских торговцев мехами из числа тех, что в последнее время посещают пушные аукционы в СССР. Подавленные, мрачные люди утверждали, что самолёт весь путь от Москвы летел на высоте не более ста метров. Один из членов русского экипажа вылез из самолёта, пнул ногой сдувшееся хвостовое колесо и побрёл к зданию аэропорта. Очень скоро нам сказали, что сегодня мы никуда не полетим. Пришлось ночевать в Хельсинки.

Капа выстроил в ряд свои десять единиц багажа и бегал вокруг них, как курица вокруг цыплят. Он попросил запереть вещи в отдельной комнате и несколько раз предупредил сотрудников аэропорта, что они должны выставить около них охрану. Без своей аппаратуры этот человек не успокаивался ни на секунду. Если дело касалось его фотоаппаратов, то обычно беззаботный и весёлый Капа становится тираном и психом.

Хельсинки показался нам унылым, безрадостным городом. Его, похоже, не сильно бомбили, но часто обстреливали. Отели там печальны, в ресторанах довольно тихо, а на площади оркестрик играл не очень весёлую музыку. Солдаты на улицах казались мальчишками — они были бледны и выглядели совсем по-деревенски. Город оставлял впечатление какого-то безжизненного, безрадостного места. Кажется, что после двух войн и шести лет боёв и борьбы Хельсинки никак не может начать жизнь заново. Не знаем, верно ли это с экономической точки зрения, но впечатление город производит именно такое.

В городе мы нашли Этвуда и Хилла, сотрудников Herald Tribune, которые проводили социально-экономические исследования в странах, находящихся за так называемым железным занавесом. Они жили вдвоём в одном гостиничном номере в окружении докладов, брошюр, обзоров и фотографий. А ещё в номере находилась одинокая бутылка шотландского виски, которую они припасли на случай какого-нибудь непредвиденного торжества. Наше появление и дало повод для торжества, так что бутылка виски долго не прожила. Капа сыграл партию в невесёлый и неприбыльный кункен (азартная карточная игра, возникшая в Мексике или в юго-западной части США. — Прим. ред.), и мы легли спать.

Собор Василия Блаженного в Москве на Красной площади, 1947 год, фото: Роберт Капа / Vostock-photo

В десять часов утра мы снова были в аэропорту. Хвостовое колесо русского самолёта уже заменили, но теперь что-то случилось со вторым двигателем. В течение следующих двух месяцев мы много летали на русских транспортных самолётах, которые все похожи друг на друга, так что эту машину можно считать типичной. Это были «Дугласы C-47», все они были покрашены коричневой камуфляжной краской, все остались от поставок по ленд-лизу. На лётных полях встречаются новые транспортные самолёты, своего рода русские С-47 с трёхколёсным шасси, но мы в таких не летали. Обивка кресел и ковровые дорожки в старых C-47, конечно, поизносились, однако двигатели у них в порядке, а пилоты, кажется, хорошо знают своё дело. Экипажи у русских больше, чем наши, но мы не заходили к ним в кабину и не знаем, чем они там занимаются. В открытую дверь было видно, что там постоянно находятся шесть-семь человек, в том числе бортпроводница, причём, что она там делает, мы тоже не понимали. Насколько можно судить, она не имеет никакого отношения к пассажирам. Пассажиров в самолёте не кормят, и они восполняют это принесёнными с собой продуктами.

Вентиляция в самолётах, которыми мы летали, никогда не работала, так что свежему воздуху взяться было неоткуда. Поэтому, когда самолёт заполнял запах пищи, а то и рвоты, приходилось терпеть. Нам сказали, что эти старые американские самолёты будут летать до тех пор, пока их не заменят более новыми отечественными машинами.

Некоторые из местных обычаев могут показаться немного странными для американцев, летающих своими авиакомпаниями. Так, в русских самолётах нет ремней безопасности. Во время полёта нельзя курить, но, как только самолёт приземляется, все сразу же закуривают. Ночью здесь не летают, поэтому если ваш самолёт не успел в пункт назначения до захода солнца, то он садится и ждёт до следующего утра. Наконец, самолёты летают намного ниже, чем у нас, за исключением тех случаев, когда они попадают в бурю, — и это сравнительно безопасно, потому что большая часть России занята равнинами. Участок для вынужденной посадки можно найти практически в любом месте.

Загрузка самолётов нас тоже удивила: после того как пассажиры рассаживаются по местам, их багаж складывают в проходе.

Итак, в первый день путешествия нас больше всего беспокоил внешний вид самолёта: это был поцарапанный старый монстр, который выглядел совершенно несолидно. Но двигатели у него были в прекрасном состоянии, летела машина великолепно, так что на самом деле у нас не было причин для беспокойства. Не думаю, что сияющий металл наших самолётов помогает им летать лучше. Когда-то я знал человека, чья жена утверждала, что помытая машина быстрее бегает. Возможно, у нас сохранились такие предубеждения и о многих других вещах. Для самолётов главное — держаться в воздухе и лететь, куда нужно, и русские пилоты, кажется, умеют с ними обращаться не хуже других.

Пассажиров на московском рейсе было немного. Симпатичный исландский дипломат с женой и ребёнком, курьер посольства Франции со своей сумкой, а также четверо тихих непонятных людей, которые за всё время не произнесли ни слова. Мы так и не узнали, кто они.

Капа оказался в своей стихии, ибо он говорит на всех языках, кроме русского. При этом на каждом языке он говорит с акцентом другого языка. Так, по-испански он изъясняется с венгерским акцентом, по-французски — с испанским, по-немецки — с французским, а на английском языке он говорит с акцентом, который не удаётся опознать. По-русски Капа не говорит, но за месяц выучил несколько слов, которые тоже произносил с каким-то акцентом — видимо, узбекским.

В одиннадцать часов самолёт наконец взлетел и взял курс на Ленинград. С высоты на поверхности были хорошо видны шрамы долгой войны: траншеи, искорёженная земля, воронки, которые начали зарастать травой. Чем ближе мы подлетали к Ленинграду, тем более глубокими становились шрамы, а окопы встречались всё чаще и чаще. Ландшафт портили сгоревшие крестьянские дома с чёрными остатками стен. В некоторых районах, где шли сильные бои, земля была изрыта и иссечена так, что напоминала поверхность Луны. А возле Ленинграда разрушения были просто колоссальными. Здесь особенно бросались в глаза глубокие траншеи, укрепления и пулемётные гнёзда.

Киев, Украина, 1947 год, фото: Роберт Капа / Vostock-photo

В пути нас терзали страхи по поводу таможни, которую придётся проходить в Ленинграде. Тринадцать мест багажа, тысячи одноразовых баллонов для ламп-вспышек, сотни рулонов плёнки, масса фотоаппаратов, клубки проводов питания к осветительным приборам. Мы боялись, что прохождение таможни займёт несколько дней, а за новое оборудование придётся заплатить большую пошлину.

Наконец мы пролетели над Ленинградом. Окраины были разрушены, но центральная часть города, казалось, пострадала не очень сильно. Самолёт легко приземлился на поросшее травой лётное поле и присоединился к строю других машин. У аэропорта не было никаких строений, за исключением зданий технического обслуживания. К нашему самолёту подошли два молодых солдата с большими винтовками со сверкающими штыками и встали рядом с машиной. На борт поднялся таможенник — улыбчивый, вежливый маленький человечек, постоянно показывающий, в улыбке блестящие стальные зубы. По-английски он знал только одно слово — «йес». Мы по-русски тоже знали одно слово — «да». Поэтому, когда он говорил «йес», мы отвечали ему «да», и разговор, таким образом, возвращался к начальной точке. У нас проверили паспорта и деньги, а затем наступил черёд багажа. Его не выносили наружу, а просматривали в проходе самолёта. Таможенник был очень вежливым, добрым и чрезвычайно дотошным. Мы открывали каждую сумку, и он тщательно проверял их содержимое. По мере продолжения досмотра, становилось ясно, что он не искал ничего конкретного: ему просто было интересно. Он перевернул всё наше сияющее никелем оборудование и с любовью потрогал каждую деталь. Он вытащил каждый рулон плёнки, но ничего с ними не сделал и ни о чём не спрашивал. Казалось, что он просто наслаждается иностранными вещами. А ещё казалось, что у него был практически неограниченный запас времени. В конце концов он поблагодарил нас — по крайней мере, мы думаем, что он сделал именно это.

Теперь возникла новая проблема: надо было проштемпелевать наши бумаги. Человек вынул из кармана кителя небольшой газетный свёрток и извлёк из него резиновую печать. Это оказалось всё, что при нём было — во всяком случае, штемпельной подушечки у него не нашлось. Более того, по-видимому, у него никогда и не было штемпельной подушечки, потому что была тщательно проработана совершенно иная техника. Из другого кармана он достал химический карандаш, полизал печать, поводил по резине карандашом и попробовал оставить оттиск на наших бумагах. Ничего не получилось. Он попробовал снова — и опять ничего не произошло. Резиновая печать не оставляла и намёка на оттиск. Чтобы помочь ему, мы достали наши протекающие авторучки, вымазали пальцы в чернилах, потёрли ими резиновую печать и наконец получили прекрасный отпечаток. После этого человек снова завернул свою печать в газету, спрятал её в карман, тепло пожал нам руки и покинул самолёт. Мы перепаковали наш багаж и свалили его на сиденья.

К открытому люку самолёта подкатил грузовик со ста пятьюдесятью новыми микроскопами — прямо в коробках. На борт поднялась девушка-грузчик. Это была самая сильная девушка, которую я когда-либо видел, — худая, жилистая, с лицом балтийского типа. Она переносила тяжёлые коробки вперёд, в кабину пилотов, а когда та заполнилась, стала укладывать микроскопы в проходе. На ней были парусиновые тапочки, синий комбинезон и косынка. Её руки были мускулистыми, а зубы, как и у таможенника, — из нержавеющей стали. Они сверкали, из-за чего рот выглядел, как деталь машины.

Мы ожидали неприятностей; в конце концов, любая таможня — это неприятность, своего рода нарушение неприкосновенности частной жизни. Мы уже почти поверили в правоту советчиков, которые никогда не были здесь, и были готовы к каким-то оскорблениям или жестокому обращению. Но ничего подобного не произошло.

В конце концов, заполненный багажом самолёт вновь поднялся в воздух и полетел к Москве вдоль бесконечной плоской поверхности земли с её лесами, мозаикой сельхозугодий, серыми деревеньками и ярко-жёлтыми скирдами соломы. Самолёт летел довольно низко, но тут набежала туча, и мы стали подниматься. По иллюминаторам самолёта побежали струи дождя.

Бортпроводницей у нас была крупная блондинка с пышной грудью и материнским взглядом. Нам показалось, что у неё единственная обязанность — лавируя между коробками с микроскопами, проносить в кабину пилотов подносы с бутылками розовой газированной воды. Правда, один раз она отнесла туда буханку чёрного хлеба.

Мы не завтракали и потому проголодались. Никакой возможности подкрепиться не просматривалось. Если бы мы говорили по-русски, то, наверное, попросили бы стюардессу отрезать нам ломоть чёрного хлеба. Но мы не могли сделать даже этого.

Около четырёх часов дня самолёт вынырнул из дождевого облака, и мы увидели по левому борту громадную разросшуюся Москву и пересекающую её реку. Сам аэропорт был огромен. Некоторые взлётно-посадочные полосы имели твёрдое покрытие, другие, длинные, были грунтовыми. Здесь рядами стояли сотни машин — от старых американских «Дугласов C-47» до новых русских самолётов с трёхколёсными шасси и светлым алюминиевым покрытием.

Когда самолёт повернул к новому, впечатляюще крупному зданию аэропорта, мы прильнули к окнам, надеясь увидеть чьё-нибудь знакомое лицо, кого-то, кто нас встречает. Шёл дождь. Мы вышли из самолёта, под дождём собрали в кучу весь багаж и почувствовали глубочайшее чувство одиночества. Нас никто не встречал. Вокруг не было ни одного знакомого лица. Мы не могли ничего спросить. У нас не было русских денег. Мы не знали, куда идти.

Из Хельсинки мы дали телеграмму Джо Ньюману, что опаздываем на день, но в аэропорту не было и Джо Ньюмана. Здесь вообще никто нас не ждал. Несколько здоровенных носильщиков перетащили наш багаж на площадь перед аэропортом и теперь ждали оплаты, но платить нам было нечем. С площади куда-то уходили автобусы, но мы даже не могли прочитать, куда именно. К тому же они были настолько набиты людьми и даже обвешаны ими снаружи, что мы со своими тринадцатью местами багажа всё равно не смогли бы в них влезть. А носильщики — здоровенные мужики — всё требовали свои деньги. А мы стояли голодные, мокрые, напуганные и всеми забытые.

И вот тогда явился нам дипкурьер французского посольства со своей сумкой, и одолжил нам деньги, чтобы мы расплатились с носильщиками, и погрузил наш багаж в машину, которая встречала его. Это был очень хороший человек. Мы были близки к самоубийству, а он нас спас. И если суждено будет когда-нибудь нам снова встретиться с ним, то мы ещё раз поблагодарим его. Он повёз нас к гостинице «Метрополь», где должен был остановиться Джо Ньюман.

Я не знаю, почему все аэропорты находятся так далеко от городов, которые они якобы обслуживают. Но это так, и Москва не является исключением. Аэропорт отстоит на много миль от города, и дорога к нему идёт через сосновые леса, через фермы, через бесконечные грядки с картофелем и капустой. И вели к городу дороги — ровные и ухабистые, а французский дипкурьер знал о них всё. Он послал своего шофёра купить для нас какие-нибудь закуски, так что по дороге в Москву мы ели пирожки, маленькие мясные фрикадельки и ветчину. К тому времени, когда машина доехала до гостиницы «Метрополь», мы чувствовали себя уже намного лучше.

Гостиница «Метрополь» оказалась почти гранд-отелем с мраморными лестницами, красными коврами и большим позолоченным лифтом, иногда бегающим вверх-вниз. За конторкой там стояла женщина, которая говорила по-английски. Мы спросили, где наши номера, и она ответила, что никогда о нас не слышала. Так что не было у нас номеров.

Свадебный танец, фото: Роберт Капа / Vostock-photo

И в этот миг нам на помощь пришли Александр Кендрик из Chicago Sun-Times и его жена, которые спасли нас.

— Где же, где, — спрашивали мы их, — где этот... Джо Ньюман?

— А, Джо! Так его уже неделю тут нет! Он в Ленинграде, на пушном аукционе.

Так что не получил Джо нашу телеграмму, ничего не заказал, и потому не было у нас номеров. А пытаться получить номера без заказа — это было просто смешно. Мы думали, что Джо свяжется в России с каким-то агентством, которое всё устроит. Но поскольку его тут не было, он не получил телеграмму, и русские тоже не узнали, что мы приезжаем. Только супруги Кендрик радушно встретили нас и пригласили в свой номер, где угостили копчёной красной рыбой и дали водки.

Прошло совсем немного времени — и мы перестали чувствовать себя одинокими и покинутыми. Мы решили остановиться в номере Джо Ньюмана, чтобы наказать его. Мы распоряжались его полотенцами, мылом и туалетной бумагой. Мы пили его виски. Мы спали на его диване и в его постели. Нам казалось, что это меньшее, что он может сделать для нас, несчастных. Да, он не знал, что мы приедем, но это совершенно его не оправдывало: Джо Ньюман должен был быть наказан! И вот как-то незаметно мы выпили две бутылки его виски. Надо признать, что тогда мы не знали, какое злодеяние совершаем. Хотя среди американских газетчиков в Москве существовала ощутимая непорядочность и процветал обман, но они никогда не опускались до такого уровня, до которого пали мы. Никогда ещё здесь человек не выпивал виски другого человека!..

Подпишитесь на рассылку
Strelka Magazine

Самые интересные статьи каждую неделю