Постчеловеческий гуманизм в архитектуре

О чём говорили Рем Колхас и Бенджамин Браттон

3 и 4 июля на «Стрелке» прошёл шоукейс  образовательной программы «Новая норма», на которой студенты представили свои итоговые проекты, а преподаватели и кураторы рассуждали о будущем городов, в которых технологии искусственного интеллекта, VR/AR и криптовалюты станут повседневностью. Первый день конференции посетил архитектор, создатель бюро AMO/OMA, обладатель Притцкера, а также руководитель образовательных программ «Стрелки» 2010–2012 годов Рем Колхас. Впервые он встретился с Бенджамином Браттоном — новым директором отдела образования, а также социологом и теоретиком дизайна и медиа, специалистом digital-стратегий и автором книги The Stack: On Software and Sovereignty. Какие парадоксы наступившего будущего они обсудили, читайте в Strelka Magazine. 

Город и не-город: Истинные и ложные границы

Браттон: Рем, давайте начнём с вводимого вами противопоставления между городским и сельским и проясним, где проходит граница между ними, определена ли она, или её ещё необходимо сформулировать. Я спрашиваю в том числе потому, что сильная разница между политическими предпочтениями крупных городских центров и неурбанизированных территорий заметна повсюду — и в Штатах, и во Франции, и в России, и на Филиппинах, — и в последнее время величина этого расхождения становится критичной.

Колхас: Это хороший вопрос: может оказаться, что мы придём к выводу, что это всё разные стороны одного явления и нужно говорить о том, что существует древняя составляющая цивилизации — города — и новая — пространство, которое обслуживает города и поддерживает их функционирование. И всё же, хотя у нас были подобные предположения, я бы удержался от такой постановки.

Браттон: Многое из того, о чём вы рассказали в своём выступлении, можно увидеть и с другой стороны — сказать, что на самом деле происходит урбанизация сельской жизни. Негородские поселения всё чаще являются частью городской системы, они больше не природный объект. Напротив, именно там можно найти наиболее продвинутые технологические изобретения и наблюдать, как взаимодействуют самые сложные формы культурной глобализации. Я не думаю, что мы что-то выигрываем, относя насыщенность технологиями к элементам урбанизации. Для меня вся соль разговора о неурбанизированном пространстве в том, что оно подразумевает низкую плотность заселения. То есть я вижу здесь в первую очередь противопоставление пространств с высокой плотностью и низкой, соразмерной человеку. А люди там будут или роботы — уже не столь важно, если каждое из этих понятий сохранит свою актуальность.

Гуманизм для роботов

Браттон: Я хочу зацепиться за ремарку «люди там будут или роботы». В традиционной модели город был местом для техники, а то, что находится за его пределами, понималось как природа, некий большой сад. Вы же подчёркиваете, что люди теперь живут в городах, а технологии — за городом.

Колхас: Так и есть.

Браттон: Или так может показаться. Вы использовали [в своём выступлении перед нашим разговором] термин «постчеловеческий». То есть важно, что это может быть не только плотность заселения человеческими существами, но и плотность присутствия техники, машин.

Колхас: Может быть, это никогда не произойдёт, но на самом деле куда вероятнее, что это случится с нами уже в 2019 году. Мне нравится, как многообещающе звучит само слово «постчеловеческий». С другой стороны, интересно, можно ли найти триггер, чтобы снова запустить механизм универсального гуманизма в архитектуре.

Браттон: Однажды он вернётся, и это будет Гуманизм с заглавной буквы, как во времена Витрувианского человека.

Колхас: Да, в связи с этим интересно задаться вопросом, какого рода чувствительность возникла у архитекторов за последние двадцать лет.

Джинны и смартфоны

Браттон: Нельзя не упомянуть о центрах хранения и обработки данных. Они предоставляют данные крупным платформам, в том числе Google, Airbnb, Uber, но не менее важно, что они необходимы городу для реализации менее заметных логистических и инфраструктурных функций, как для нормальной работы мозга нужна его кора. Как бы вы описали в терминах дизайна динамику взаимодействия между центром сбора данных и городом, которым он управляет?

Колхас: Я представляю это себе так: из-за того, что возникает некое воодушевление по поводу разработки какого-то конкретного технологического направления и работает хорошо продуманная систематическая риторика, которая поддерживает любые новые технологии в принципе, мы, люди, находимся в очень уязвимой ситуации и не вполне адекватной зависимости. Поэтому нам нужно работать над своим отношением к технологии, заостряя и уточняя его, ставя критические вопросы. Необходимо сочетание архитектурного, технического и политического мышления. Кстати, говоря о новых технологиях, вы громко заявили, что не хотите загонять джиннов обратно в бутылку. В связи с этим у меня вопрос.

Браттон: Именно так, никаких джиннов и бутылок.

Колхас: Я склонен согласиться, но хочется всё же переспросить: здесь точно можно поставить точку, или всё же какие-то вещи очень хочется упрятать обратно?

Браттон: В моём понимании, это должны быть новые бутылки. Более подходящие. Кроме того, мы не можем выпустить джиннов и предполагать, что они действуют по понятному только им сценарию, а нам надо просто уйти с их дороги. Напротив, к ним надо относиться так, как если бы мы понимали их замыслы, и тогда мы можем использовать их и продуктивно работать с ними. Тогда — пожалуйста, можно упрятать их в новую бутылку. В нашем исследовании этого года мы в том числе подробно изучали роль электромагнитного спектра в городе. Все наши телефоны — эти огромные чёрные пластины — сделали так, что мы, миллиарды людей, перемещающихся по городам, зависим от невидимого электромагнитного излучения, у которого есть свои границы, свои установки, своё воображение, но оно не равно нашему в физическом смысле. Это не тот элемент, который можно включить в вашу номенклатуру элементов архитектуры, он неосязаем. И, как мне кажется, это правильно, что к архитектуре мы относились по-другому, но хочу отметить, что сегодня смартфон — центральный архитектурный элемент, не менее важный, чем все традиционные её составляющие. Кроме того, нам надо создать словарь терминов, которые бы описывали архитектурное воображение.

Колхас: Мы скоро опубликуем конечную редакцию каталога архитектурных элементов, в неё мы включили и явления такого рода. Конечно, нельзя сказать, что это такая же составляющая архитектуры, как и все привычные нам, потому что это элемент, перекрывающий все остальные, его нельзя рассматривать обособленно. Мне кажется, он проник во все другие части и незаметно меняет их, такие устройства стали элементом высшей инстанции, абсолютом.

Браттон: Я бы хотел поговорить ещё об одном аспекте — об изменении, которое касается программирования в архитектуре. Одно дело — «вот зона, где люди делают то-то, а это зона, где люди делают что-то ещё». А здесь люди встречаются, а здесь расходятся, и можно построить модель микрообщества в разрезе, а потом построить проект, и всё будет работать. Но когда каждый человек, находящийся в пространстве, занимается каким-то своим делом, то в зависимости от того, что он видит на своём экране, ошибки в программировании становятся довольно серьёзными. Таким образом, появляется необходимость продумывать сценарии использования пространства с учётом повседневных технологий, этих самых смартфонов.

Архитектура как потребность в коллективности

Браттон: Я бы хотел задать ещё один вопрос, учитывая, что вы долго работали с программированием и воображаемыми сценариями использования. Как вы будете работать в дальнейшем? Как быть с зонированием на городском уровне?

Колхас: Если вы обратите внимание, то заметите, что мы перестали говорить «программирование». И пока мы наблюдаем, смотрим, как оно перерождается, чем станет и как это можно будет обозначить.

Браттон: Я знаю, что вы, как и я, разговаривали с различными экспертами из Google и не только, и я смотрел ваше выступление на Google Nest. Одним из последствий всех этих изменений является новый способ мышления архитектуры, новый взгляд на пользователя. Возникает нарратив пользовательских привычек, вокруг него строится ориентированный на пользователя дизайн. Параллельно возникает большое количество вопросов, связанных со скрытым наблюдением и вторжением в частное пространство. В какое положение это ставит тех, кто проектирует пространства для людей?

Колхас: Я всегда чувствовал себя несколько уязвимым, потому что я не эксперт по цифровым технологиям, мне всегда неловко, когда слышу это слово. У меня нет никаких предубеждений, но, скажем так, чувствую, что эта сфера сильнее меня и я не могу ей управлять. Но ещё в середине семидесятых я работал с достаточно известным в архитектурных кругах голландским кинематографистом Рене Даалдером, и уже тогда мы задавались вопросом, что будет, когда мир перейдёт в цифровое пространство. И вся моя работа последние сорок лет, по сути, была непрерывным балансированием на границе этого цифрового мира, попыткой исследовать его и его возможные последствия: как мы его переживём, как будем с ним взаимодействовать, работать с ним или против него. Одно определение, возникшее во время нашей работы, мне кажется очень уместным: «Архитектура всегда будет необходима нам, чтобы удовлетворять нашу бесконечную потребность в коллективности».

Антинарратив

Браттон: Дальше вот какой момент. Промышленный, массовый дизайн или архитектура — возьмите Bechtel или Halliburton — редко привлекают внимание исследователей и публики как не только пример технологически продвинутых объектов, но и повод для интеллектуальных обсуждений. Предвидите ли вы, что произойдёт некий сдвиг и отношениях между высоким дизайном и массовой промышленностью? И как должна измениться архитектурная практика, чтобы это произошло?

Колхас: Мы начинаем сотрудничество в этом направлении, и да, от этих коллабораций можно ожидать очень мощных результатов. В том числе того, что мы многому сможем научиться, и того, что нам придётся перестраивать и наш профессиональный словарь, и наши амбиции. И, может быть, архитектура научится ничего не говорить, не производить никакого нарратива.

Браттон: Ничего не говорить? Прекрасно, мне это нравится.

Колхас: Да, я тоже этого жду.

Перевод: Анна Широкова-Кунс