Контурные карты Ги Дебора

9 тезисов французского философа о радикальном урбанизме.

Фото: Vostock-Photo

Один из самых радикальных художественно-политических проектов послевоенной Европы — Ситуационистский интернационал (1957), который объединил несколько десятков художников и писателей 11 стран от Алжира до США. Основатель движения, французский философ, режиссёр и писатель Эрнест Ги Дебор (1931–1994), пропагандировал радикальное вмешательство в повседневность, политизацию быта и нетерпимость к потреблению. В 1967 году, незадолго до студенческих волнений в Париже, он опубликовал своё программное сочинение «Общество спектакля» — манифест с марксистской критикой позднего капитализма, общества, в котором покупка новой вещи дарит потребителю мимолётную иллюзию счастья, и все люди в нём обречены пассивно наблюдать за оборотом уже не вещей, а образов. В 1972 году философ разочаровался в политической деятельности и распустил Ситуационистский интернационал, обратился к писательскому труду, режиссуре и стал зависим от алкоголя. До конца жизни Ги Дебор составлял комментарии к своему opus magnum, подчёркивая, что «общество спектакля» вместе с капиталистической системой приспосабливаются к любым формам бунта, поглощая индивидуальность человека.

Обложка сборника

В рамках совместной программы издательства Ad Marginem и Музея современного искусства «Гараж» вышел сборник статей Ги Дебора «О Психогеографии» воздействии географической среды на аффективное поведение людей. Strelka Magazine выбрал главные тезисы философа о том, как сопротивляться навязываемой властью топонимике и не поддаваться идеологическому распаду в обществе позднего капитализма.

Город для машин

(«Введение в критику городской географии»)

Говорить об «утилитаризме» следует в исторической перспективе. В основе плана облагораживания города, предпринятого в период Второй империи, лежала потребность в свободной территории для быстрой переброски войск и применения артиллерии в случае массовых волнений. Однако со всех иных точек зрения, за исключением полицейской, Париж барона Османа — это город, построенный идиотом, шумный, бешеный и бессмысленный. Сегодня главная задача, которую решают градостроители, заключается в том, чтобы облегчить передвижение быстро растущего числа автомобилей. Ничто не запрещает предположить, что урбанизация будущего будет направлена на столь же утилитарные цели, чем дальше, тем больше учитывающие психогеографию.

Уже и нынешнее умножение числа частных автомобилей есть не что иное, как результат постоянной пропаганды, с помощью которой капиталисты убеждают массы — в данном случае с поразительным успехом, — что владение машиной является привилегией, даруемой обществом своим лучшим представителям. (Впрочем, анархический прогресс сам себе противоречит: страннейший спектакль являет собой рекламный ролик, в котором префект полиции уговаривает парижан — владельцев транспортных средств пользоваться общественным транспортом.) <...>

Нарушение диалектики человеческой среды ради автомобилей (в Париже планируется прокладка автострад, которая потребует снести тысячи домов, и это при неуклонном обострении жилищного кризиса) маскирует свою иррациональность псевдопрактическими оправданиями. Но его истинная практическая необходимость связана с состоянием общества. Уверенные в том, что автомобильная проблема в её нынешнем виде будет существовать постоянно, на самом деле хотят верить в постоянство нынешнего общества.

Красота ситуаций

(«Введение в критику городской географии»)

Некоторые картины де Кирико, явно продиктованные эмоциями архитектурного происхождения, способны оказывать обратное воздействие на свой объективный источник, даже менять его: они сами стремятся стать архитектурными макетами. Притягательность этих произведений могли бы однажды развить и приумножить реальные кварталы тревожных аркад. Возьмём две гавани на закате, написанные Клодом Лорреном и выставленные в Лувре. Изображая границу между двумя абсолютно разными состояниями городской атмосферы, они соперничают по красоте со схемами парижского метро, вывешенными в поездах. Говоря здесь о красоте, я, разумеется, имею в виду не пластическую красоту — новая красота может быть только красотой ситуаций, — а лишь исключительно волнующее в обоих случаях представление некоей суммы возможностей.

Капиталистические наркотики

(«Введение в критику городской географии»)

Составление психогеографических карт или даже различные трюки вроде сколь угодно малообоснованного или вообще произвольного наложения друг на друга двух топографических порядков могут способствовать прояснению некоторых перемещений — разумеется, не случайных, но абсолютно непокорных обычаям (каковые можно в целом отнести к разряду туризма — распространённого наркотика, который так же отвратителен, как спорт и покупки в кредит).

Чувство дрейфа

(«Теория дрейфа»)

Некоторые, как принято говорить, сомнительные забавы людей в моём окружении, всегда вызывавшие у меня живой интерес, явно имели между собой то общее, что можно обозначить как чувство дрейфа: одни забирались ночью в выселенный дом, другие ездили по Парижу автостопом во время забастовки работников транспорта, третьи просто шли в произвольном направлении или бродили по катакомбам, закрытым для посетителей. Данные, полученные по итогам дрейфа, позволяют составить предварительные планы психогеографического строения современного города. Помимо зон особой атмосферы, их ключевых элементов и пространственных границ, выявляются основные пути их прохождения со свободными выходами и тупиками. Намечается важнейшая гипотеза существования психогеографических поворотных кругов. Устанавливаются расстояния, фактически разделяющие зоны города и при этом не совпадающие с приблизительным представлением о них, которое даёт обычная карта. Комбинируя старые карты, аэрофотоснимки и данные экспериментальных дрейфов, можно приступить к созданию картографии влияний; никогда прежде таковой не существовало, и если поначалу она неизбежно будет неопределённой — для её создания требуется огромный труд, — эта неопределённость не больше той, которой обладали первые портуланы (карты позднего Средневековья и эпохи великих географических открытий, на которых обозначались главным образом острова и линии побережий. — Прим. ред.), с тем отличием, что теперь речь идёт не о фиксации контуров неподвижных континентов, а об изменении архитектуры и городского пространства.

Трудности дрейфа — это трудности свободы

В архитектуре дух дрейфа поддерживает всё новые разновидности лабиринта, к которым располагают возможности современного строительства. Так, в марте 1955 года в прессе появилось сообщение о возведении в Нью-Йорке жилого дома, по которому можно дрейфовать: «Квартиры в спиралевидном доме имеют форму кусков пирога. По желанию владельцев они могут быть увеличены или уменьшены в размерах с помощью мобильных перегородок. Деление на полуэтажи позволяет не ограничивать число комнат: съёмщик может включить в свою квартиру смежные участки на нижнем или верхнем уровнях. Эта система позволяет за шесть часов превратить три четырёхкомнатные квартиры в одну двенадцатикомнатную».

Трудности дрейфа — это трудности свободы. Всё свидетельствует о том, что в будущем нас ждут необратимые перемены в поведении людей и в облике современного общества. Однажды начнут строиться города, предназначенные для дрейфа. Для них пригодны — при условии незначительной корректировки — некоторые уже существующие зоны. Для них пригодны некоторые уже существующие люди.

Идеологический распад

(«Распад как высшая стадия буржуазной мысли»)

Серьёзнейший признак нынешнего идеологического распада заключается, например, в том, что на самых реакционных представлениях об обществе и морали основывается функционалистская теория архитектуры: в ценные, хотя и переходные достижения Баухауса и школы Ле Корбюзье контрабандой проникло крайне отсталое представление о жизни и среде обитания.

Унитарный урбанизм

(«К Ситуационистскому интернационалу»)

Наша главная идея — это конструирование ситуаций, то есть создание моментальных жизненных атмосфер и их претворение в высшее чувственное качество. Мы должны систематически вмешиваться в жизнь, используя комплексный потенциал двух постоянно взаимодействующих элементов: материальных декораций жизни и поведенческих актов, которые обусловлены этими декорациями и направлены на их трансформацию.

Намеченные нами пути воздействия на декорации жизни складываются в концепцию унитарного урбанизма. Во-первых, унитарный урбанизм основан на применении всей совокупности существующих искусств и техник в качестве средств, содействующих всестороннему формированию среды. Следует осознать, что эта совокупность бесконечно шире как старой системы традиционных искусств, над которыми господствовала архитектура, так и нынешней системы специализированных техник и научных исследований вроде экологии, к которым беспорядочно обращается анархический урбанизм. Так, унитарный урбанизм должен властвовать и над звуковой средой, и над распределением различных пищевых продуктов и напитков. Он должен охватить всю область создания новых форм и перенаправления [detournement] существующих форм архитектуры и урбанизма, а также поэзии и кинематографа. Синтетическое искусство, о котором столько говорилось (имеется в виду восходящая к Вагнеру концепция тотального, или всеобъемлющего, произведения искусства, Gesamtkunstwerk. — Прим. ред.), может быть реализовано только на уровне урбанизма и вне соответствия какому-либо из традиционных определений эстетики. Унитарный урбанизм будет создавать экспериментальные города из ряда силовых полей, которые мы можем временно обозначить классическим термином «квартал». Каждый квартал будет стремиться к свойственной только ему гармонии, расходящейся с гармонией соседей, или основываться на стремлении никакой внутренней гармонии не допустить.

Архитектура должна двигаться вперёд, используя в качестве материала скорее волнующие ситуации, чем волнующие формы

Во-вторых, унитарный урбанизм динамичен, то есть тесно связан со стилями поведения. Минимальный элемент унитарного урбанизма — это не дом, а архитектурный комплекс как объединение всех факторов, определяющих некую атмосферу или серию не смешивающихся атмосфер в рамках сконструированной ситуации. При освоении пространства должны учитываться аффективные реалии, порождение которых является задачей экспериментального города. Один из наших товарищей выдвинул теорию кварталов как состояний души, согласно которой каждый городской квартал должен вызывать какое-либо простое чувство, которому индивид будет поддаваться, понимая его причины. Думается, эта теория логически следует из процесса обесценивания элементарных случайных чувств, и её реализация может ускорить этот процесс. Товарищи, выступающие за новую — свободную — архитектуру, должны понимать, что эта архитектура будет основываться не столько на линиях и формах, свободных или поэтичных в том смысле, в каком используют сегодня эти слова приверженцы «лирической абстракции», сколько на эффектах атмосферы комнат, коридоров, улиц — атмосферы, связанной с жестами, которые она вбирает в себя. Архитектура должна двигаться вперёд, используя в качестве материала скорее волнующие ситуации, чем волнующие формы. Эксперименты над этим материалом приведут её к формам пока неведомым. Таким образом, психогеографическое исследование — «изучение законов географической среды, сознательно организованной или нет, и её непосредственного воздействия на аффективное поведение индивидов» — приобретает двойной смысл активного наблюдения за сегодняшними городскими агломерациями и выдвижения гипотез о структуре ситуационистского города. Для развития психогеографии важно статистическое распространение таких методов наблюдения, но ещё важнее — конкретные вмешательства в урбанизм. Без них мы не можем оценить объективную верность первичных психогеографических данных. Однако даже если эти данные окажутся неверными, они будут лишь неверными решениями верной задачи.

Эмоциональный урбанизм

(«Предисловие к книге, задуманной Ральфом Рамни»)

На исходе XVIII века Лондон, обогнав другие города Европы в процессе концентрации производства, достиг стадии развития, повлёкшей за собой качественный скачок в образе жизни его жителей. Именно в Лондоне той эпохи мы обнаруживаем зафиксированное средствами художественной литературы зарождение проблематики, очерчивающей объективную территорию эмоционального урбанизма, в котором впервые заявляет о себе чувствительность совершенно особого рода. История любви Томаса де Квинси и бедной девушки Анны, случайно разлучившихся и тщетно искавших друг друга — «в огромных лабиринтах Лондона; быть может, нас разделяло всего несколько футов...», — знаменует собой исторический момент осознания психогеографического воздействия на динамику человеческих страстей. Её значение в этом плане сравнимо лишь с легендой о Тристане, которая отразила формирование представления о любви-страсти. <...>

Промышленная революция меняла в тот период все условия человеческого существования, и личная судьба, освобождённая от сверхъестественных иллюзий и попросту определённая во Франции — в ходе экспериментирования буржуазии с властью — в качестве «политики», уже угадывалась в материальном окружении, которое создавал для себя человек, и в соответствующих этому окружению общественных взаимоотношениях.

Архитектура как движение общества

(«Из Ситуационистских тезисов о дорожном движении»)

Стремление приспособить архитектуру к массовому и паразитическому ныне существованию личных автомобилей — это резко расходящееся с реальностью искажение истинных проблем. Архитектуру нужно приспосабливать ко всему движению общества, заодно критикуя все преходящие ценности, связанные с исторически обречёнными формами общественных отношений (первая из которых — семья). <...> Революционные урбанисты не могут заниматься одним лишь движением вещей и — вместе с ними — людей, неспособных двигаться в этом вещном мире самостоятельно. Их цель — разбить эти топологические оковы, придумав территории, где люди смогут двигаться по настоящей жизни.

Используемые в материале статьи впервые публикуются в полном русском переводе. При жизни французского философа эти работы печатались на страницах авангардных журналов 1950-х годов: Les Levres nues («Голые губы»), Internationale situationniste («Ситуационистский интернационал»), некоторые статьи были напечатаны только после смерти Ги Дебора.

Текст: Сергей Сдобнов