​Жизнеописания замечательных вещей

Некролог аналоговому миру и его создателям в новой книге Деяна Суджича.

Фото: Istockphoto.com

На русском языке в издательстве Strelka Press вышла книга архитектурного критика и директора лондонского Музея дизайна Деяна Суджича «B как Bauhaus». В ней собраны эссе и статьи, в которых автор рассказывает истории повседневных вещей: от обложки глянцевого журнала и молнии как знака новой сексуальной доступности до цифровых продуктов XXI века.

«B как Bauhaus» — продолжение одной из энциклопедий повседневности — « Языка вещей» Деяна Суджича. В узнаваемой манере колумнист The Guardian освещает те предметы, которые человек постоянно ломает, меняет и мало задумывается об их происхождении. При этом как архитектурный критик он превращает то, о чём пишет, в произведение искусства, которое можно не любить, но странно не замечать. Автор напоминает читателям о создателях зубных щёток, светильников, кофемашин и других свидетелей личной жизни горожан. Метод убеждения у него довольно прост: личная история не всегда известного автора стула или стола в вашей кухне напоминает фильм Тарантино, а может и случай из жизни забытого судьбой героя Диккенса или Достоевского. Впрочем, биография всегда дополняется перечислением функций описываемых вещей, без которых городской житель вряд ли протянет до захода солнца.

Читать новую книгу Деяна Суджича стоит выборочно. Структура издания свидетельствует о том, что автор, скорее всего, собрал свои тексты из разных медиа, и на выходе получился эклектичный сборник статей архитектурного критика, который умеет превращать случайное наблюдение в историю. Так, для тех, кто ничего не знает о кураторах Гуггенхайма и их влиянии на американское искусство, подойдёт статья «Музей». Более осведомлённым предлагается другой уровень нарратива — следить за тем, как автор через историю окружающих его предметов создаёт собственную биографию. Обложке Blueprint, архитектурного журнала, который основал Суджич, посвящается массивный раздел, построенный, как и фильм Антониони «Фотоувеличение». Человек на переднем плане обложки отступает в тень контекста — тех зданий, которые его окружают; их история оказывается более важной, как случайно попавшее в кадр преступление в картине итальянского режиссёра.

Обложка архитектурного журнала Blueprint
Обложка архитектурного журнала Blueprint
Обложка архитектурного журнала Blueprint
Обложка архитектурного журнала Blueprint

Рассказывая историю вещей, Суджич обращает наше внимание на свойства предметов, которые стали наиболее востребованными в XX веке. Подлинность для него — «это гарантия того, что вещь в самом деле является тем, за что себя выдаёт. Чем больше в ней подлинности, тем меньше у нас возникает сомнений в её цене, если не в её ценности». Ожидание настоящих предметов — одна из спасительных иллюзий прошлого века, в котором на благодатной почве мифов процветали тоталитарные режимы, а по исторической иронии проверкой подлинности долгое время занимался фонд Энди Уорхола — пионера серийного искусства.

Другим важным качеством уже не вещей, а их владельцев для Суджича становится умение сохранять предметы как тайники личных историй. Он рассказывает о том, как «нашёл фотографию, на которой отец сидит рядом с самим маршалом Тито, переводя для него во время встречи с какими-то британскими политиками». Далее архитектурный критик сетует на отсутствие у родителя бережливости и скудность доставшихся ему материальных воспоминаний: «Будь отец более аккуратен, он бы оставил ещё и стопку из шести паспортов, выданных ему шестью разными государствами».

Суджич, рассказывая историю очередной вещи, размышляет о том, как потребители воспринимают массовые товары/предметы в XX веке. Доверие у пользователей вызывает продукция, созданная с эффектом искренности. Критик описывает его действие на примере шрифта Gotham, который использовал в своей предвыборной кампании Барак Обама: «Когда Gotham служит харизматичному политику с прекрасным ораторским даром, приписываемые этому шрифту качества обретают опору и силу. Когда тем же шрифтом пользуется сеть кофеен, его качества разрушаются и выхолащиваются, поскольку действенность любого шрифта зависит от вызываемых им ассоциаций, а не от какого-то смысла, присущего ему изначально».

Плакат избирательный кампании Барака Обамы

Главный метод Суджича в новой книге — искусство исторического сопоставления. Он возводит генеалогию утилитарной вещи до признанных произведений искусства прошлых веков. Критик ставит в один ряд дизайн машин и стиль соборов: «В самом пламенном пассаже „Мифологий“ Барт описывает Citroën DS как точный эквивалент великих готических соборов: гладкость его корпуса столь совершенна, что даже не верится, что человек мог создать эту машину без помощи свыше. Чрезвычайно затянувшийся процесс разработки Citroën DS делает её сравнение с таким грандиозным предприятием, как строительство собора, и в самом деле оправданным». Под прицелом историзации оказываются и здание, увиденное из окна автомобиля, и улица, по которой едет машина.

Критик размышляет и о тех вещах, которые, казалось бы, бесполезны и созданы индустрией развлечения для прожигания жизни. Так, он рассматривает культовую игру GTA как реализованную мечту представителей поколения 1920-х, которые «целыми днями просиживали в сараях или на чердаках в окружении похожих на спагетти петель игрушечных путей в масштабе 1:76, стараясь заставить поезда ездить по расписанию». В главе, посвящённой истории успеха игровой индустрии, Суджич невольно прокладывает для читателя мостик между материальными вещами и цифровыми явлениями: такие симуляторы реальности, как Second Life, уже увлекли миллионы пользователей в виртуальный мир.

Cимулятор реальности Second Life / источник: secondlife.com

Суджич раскручивает историю повседневных вещей и их создателей, чтобы максимально очеловечить материальный мир, сделать массовый товар частью истории конкретного человека и пространства. Часто его эссе выстраиваются на основе личных путешествий: «После выхода из отеля я попал в совсем другой город, где целые огромные семьи из нескольких поколений ютились в одной-единственной комнате вдвое меньше моей гостиничной спальни. Причём здесь не только жили: у гончаров, в гости к которым я отправился, дом был совмещён с мастерской». Третий мир Мумбая выталкивает Суджича, как европейского Nobrow, в местность, где на одном квадратном километре живут и работают 300 тысяч человек. Его почти этнологические наблюдения напоминают эссе Джорджа Оруэлла о Марракеше — эти описания разделяют несколько десятилетий, автор «1984» описывал третий мир середины XX века, а Суджич пишет о тех же проблемах в 1990-х. Критик с обратным билетом в благополучный первый мир спрашивает себя и читателя: «Что могу предложить такому городу? Есть ли от нашей аналитики хоть какая-то польза? Может ли наше мнение считаться экспертным, если мы принадлежим к обществу, где жильё, далеко превосходящее самые смелые мечты жителей мумбайских трущоб, сносится лишь потому, что никто не хочет там жить?»

Задавая подобные вопросы, Суджич использует свою частную историю, как и все вещи, образы, случайно встреченные детали, для рассказа о главном товаре современности — новости. В конце сборника он обращается к носителям историй из XXI века, жизнь в котором всё больше цифровая, чем аналоговая. Одним из мощных медиаторов смысла становятся сегодня каналы — от Telegram до YouTube, которые Суджич сравнивает с музейным хранилищем нового типа, где фиксируется не только контент, но и то, как с ним обращаются: «Ни одна из моих лекций, ни один из моих видеосюжетов, ничего из того, что я сделал в жизни, не набрало больше 6 000 просмотров. По меркам YouTube, где некоторые ролики за несколько часов успевают посмотреть миллионы людей, это меньше, чем ничего». Критик, словно подписывая завещание прежнему «Языку вещей», констатирует очевидный сегодня процесс в цифровом мире — контент сам по себе не виден без правильного канала его дистрибуции.

Текст: Сергей Сдобнов