​Юрий Сапрыкин: «Чем мы в Москве гордимся? Не куполами же и звёздами»

Главный колумнист России, создатель «хипстеров», музыкальный гурман — Юрий Сапрыкин уже не первый год выступает ещё и в качестве преподавателя. Перед летним воркшопом о городских историях, который начнётся на «Стрелке» в июне, он рассказал, зачем учиться распознавать в городе сюжеты, почему не надо молодым журналистам идти на федеральные каналы и где надо искать идентичность.

Фото: Максим Копосов

— Чем городская журналистика отличается от любой другой, например, светской, культурной, экономической?

— На самом деле — ничем. Формально это тот же набор приёмов и жанров. Каждое издание рассказывает большую историю о том, как устроен мир. Можно ограничить рамки этого мира городом и рассказывать именно про него.

Если мы посмотрим на существующие на рынке издания, окажется, что они рассказывают совершенно разные истории об одной Москве. Когда ты в метро пытаешься подключиться к Wi-Fi, открывается сайт vmet.ro и кажется, что вся Москва состоит из телодвижений, которые совершает её мэр. Без его благословения ни солнце не восходит, ни река не течёт. Если ты попадаешь на сайт или Facebook-аккаунт новых краеведов, то оказывается, что мэра в этой вселенной просто нет и город состоит из очень странных объектов, которые надо специально выискивать и выкапывать. Есть ещё Москва газеты The Village или «Афиши-Город». Москва «Большого города» при Филиппе Дзядко и при Алексее Казакове — это всё разные города. Я уж молчу про Петербург! Это совсем отдельная вселенная, и, как показывает опыт «Афиши», про неё невозможно рассказывать, применяя те же инструменты, что и к Москве.

Городская журналистика состоит в том, чтобы настроить воображаемую подзорную трубу на те объекты и истории, которые будут интересны тем или иным людям. Наверное, люди, которые всё узнают из газеты «Вечерняя Москва», когда её в почтовый ящик бесплатно кидают, — это не те же люди, которые занимаются на «Стрелке». Как минимум у них разные интересы и разные точки притяжения. Соответственно, журналистское увеличительное стекло должно быть настроено для них в разной оптике.

«В лужковской Москве было ощущение, что город захвачен чуждыми для него силами, которые топчутся на его территории, пытаются извлечь из него всеми способами дичайшую прибыль, превращают его в ухудшенную копию самого себя, строя вместо одной гостиницы «Москва» другую — но похуже; вместо одного военторга другой — тоже похуже».

Курс «Городской сторителлинг» — попытка научиться быстро перенастраивать эту оптику. Вот стоит город: давайте потренируемся, как молниеносно заходить в него с разных углов, смотреть с неожиданных сторон. Тем более все эти приёмы и стратегии когда-то уже были реализованы.

— Менялись ли с годами цели всех названных городских изданий, и если да, то как бы вы охарактеризовали эти изменения?

— Мне кажется, никакой общей глобальной цели у них не было и нет. Но если говорить о модных молодёжных изданиях типа «Афиши» или The Village, в последние лет пять они подталкивали город к разного рода изменениям: в сторону большего удобства, более рациональной организации, разнообразия в смысле еды, увеселений, способов проводить свободное время.

В лужковской Москве было ощущение, что город захвачен чуждыми для него силами, которые топчутся на его территории, пытаются извлечь из него всеми способами дичайшую прибыль, превращают его в ухудшенную копию самого себя, строя вместо одной гостиницы «Москва» другую — но похуже; вместо одного военторга другой — тоже похуже. Во всём, что касалось общественного и культурного пространства в городе, мэрия была инициатором самых безвкусных и бессмысленных вещей, и повлиять на эти процессы, казалось, невозможно.

Гостиница «Москва» до реконструкции / фото: archnadzor.ru
Отреставрированное здание гостиницы «Москва» / фото: ru.wikipedia.org
Здание Военторга на Воздвиженке до реконструкции / фото: oldmos.ru
Военторг после реконструкции / фото: realty.dmir.ru
Гостиница «Москва» до реконструкции / фото: archnadzor.ru

Внутри такой Москвы всё равно существовали люди, которые пытались найти в ней ниши, создать пространства, услуги, рассчитанные не только на сверхбогатых и сверхбедных людей, но и на какую-то новую европейски ориентированную прослойку. У этой группы людей была не до конца сформулированная мечта, что им нужно от города. Мечта, по сути, скандинавская, социал-демократическая. Город должен быть прежде всего удобен для пешеходов или велосипедистов, а не для автомобилей, особое внимание — всему общественному: транспорту, паркам, площадям, доступной и разнообразной уличной еде, осмысленным и по возможности бесплатным культурным активностям.

Совершенно неожиданно город стал резко сдвигаться в эту сторону, нашлись инструменты, которые смогли его к этому подтолкнуть. Миссия «Афиши» и The Village в эти годы заключалась в том, чтобы додумать эту мечту в деталях и в силу красоты и удобства этого образа заразить им как можно больше людей, в том числе принимающих административные муниципальные решения. До известной степени это удалось.

— А какая цель теперь?

— Стало понятно, что у этой программы тоже есть пределы и границы, до которых она может реализоваться. Мне кажется, что сейчас уже никому не нужно доказывать, что День города, где играет Гендель на Патриарших, лучше, чем День города, где выступает Газманов на пустой площади. Или парк, где играют в пинг-понг, лучше, чем парк, где гоняются друг за другом с пустыми бутылками. И сейчас понятно, что город будет сам развиваться в этом направлении вне зависимости от того, чего хотят мэрия и департаменты.

По-моему, разобравшись с этой стороной реальности, городские издания начинают всё больше интересоваться социальной критикой. Вокруг существует масса вещей, которые не сводятся к паркам, велодорожкам и городским праздникам. Почему мы так любим жанр, немножко уже опостылевший, «Москва глазами иностранца»: это взгляд принципиально другого человека на привычные для нас вещи, позволяющий найти в них что-то неочевидное. Наверное, смысл новой эпохи в городской журналистике — это исследование разных образов жизни в Москве и социальная критика разных образов жизни в Москве и тех условий, которые сделали эти способы жить возможными.

— Поправьте меня, если я не права, но мне кажется, что в последнее время этот самый взгляд со стороны стал очень ностальгическим. Мы снова и снова обращаемся к старым фотографиям, в «Афише» даже иностранцы вспоминают, как классно было в 1990-е, по перестройке ностальгируют и на кухне, и на вечеринке. Почему эти возвращения к тому, что было, настолько очевидны и часты сегодня?

— Мне кажется, эта тенденция была всегда в той или иной степени. Всегда существовал миф о золотом веке, когда было классно, была настоящая жизнь, трава была зеленее. Другое дело, что в какие-то периоды в мифе о золотом веке появляется больше энергии. По-моему, это периоды, когда возникает ощущение, что всё вокруг застывает и окостеневает. Люди, для которых важны изменения, новые впечатления, движуха в широком смысле, сразу обращают внимание в прошлое: «Эх, в 1990-е что творили ребята, у них и рейвы, и Гагарин-пати, а сейчас что? Кругом одно и то же».

Что касается взгляда со стороны, то у нас есть потребность доказывать себе собственную полноценность и находить вещи, на которых можно строить собственную идентичность. Есть время думать, что в Москве всё ужасно и никогда ничего не изменится, а есть время рефлексировать на тему того, что вообще-то здесь есть невероятно крутые вещи, каких нет нигде в мире, а мы просто к ним привыкли и не замечаем.

На московском рейве «Орбита» (Московский дворец молодёжи, 1998 год) / фото: ru.wikipedia.org
Вечеринка John's Kingdom V в «НИИ» / фото: Саша Сколков
На московском рейве «Орбита» (Московский дворец молодёжи, 1998 год) / фото: ru.wikipedia.org

Давайте разделим город на части и посмотрим, что здесь великого и важного. Оказывается, что взгляд принципиально другого человека позволяет эту идентичность находить и выстраивать. Чем мы в Москве гордимся? Не куполами же и звёздами, а тем, что здесь всё работает круглосуточно, или что здесь выстроился самый длинный парк вдоль реки, или вот появились невероятно крутые библиотеки, а ещё в этом же городе живут и пишут несколько гениальных писателей и поэтов вроде Владимира Сорокина. Это всё элементы, из которых можно выстраивать собственную идентичность, находить в них повод для гордости.

— Как, по-вашему, кому знание о городской журналистике и Москве будет полезно?

— Больше всего мне бы хотелось видеть людей, которые уже начали работать в профессии и испытали первый испуг, разочарование и ступор, что ещё 50 лет до пенсии придётся тащить эту лямку. Тем более что вокруг сплошная пропаганда, федеральные каналы и полная тоска.

Мне хотелось бы доказать, что никакой тоски нет, вся тоска внутри нас, необходимо её от себя гнать.

«Это миф, что тебя обязательно заставят писать какую-нибудь лизоблюдскую хронику про то, какая хорошая у нас власть. Всё зависит от твоей прыти и способности придумывать истории, а также придумывать собственную стратегию, которая отличала бы тебя от других журналистов».

Существует объективная проблема: если молодой журналист не хочет сразу идти работать орудием информационной войны, то вроде как и работать ему особо негде. Был момент, когда независимые медиа появились на ярмарке вакансий, и ожидания от них, и денежные, и моральные, до 2011 года были очень высокими. А потом эти издания стали поспешно с ярмарки уезжать, потому что деньги больше вкладывать никто не хочет, проекты закрываются, редакции расползаются, и над всем висит ощущение лёгкого упадка. При этом я абсолютно уверен, что потребность людей узнавать новости и выслушивать интересные истории никуда не делась. Если отсечь от себя пути, где придётся выступать орудием в чужих нечистоплотных руках, можно найти для себя крутую нишу практически где угодно. Это миф, что тебя обязательно заставят писать какую-нибудь лизоблюдскую хронику про то, какая хорошая у нас власть. Всё зависит от твоей прыти и способности придумывать истории, а также придумывать собственную стратегию, которая отличала бы тебя от других журналистов.

Если посмотреть на состоявшихся журналистов, окажется, что каждый не похож на другого. Ревзин — блистательный писатель, а ещё он умеет расшифровывать язык архитектуры и культуры, находя за ним скрытые смыслы и мотивы. Олеся Герасименко находит вроде бы лежащие на поверхности, но никому не приходящие в голову сюжеты, за которыми открывается сногсшибательная трёхмерная картина, как всё в стране устроено. Илья Азар умеет феноменальным образом разговаривать с околополитическими идиотами и писать едкие репортажи из мест, куда ни один нормальный человек по доброй воле не полезет. Никто из них не работает на федеральном телеканале, все работают то там, то сям, от этого их профессиональная и жизненная стратегия не меняется. Важно понять, какое ты животное, где твои сильные стороны, что у тебя на самом деле получается. Когда ты почувствуешь это буквально на кончиках пальцев, никакое министерство правды тебя с дороги не собьёт.

— Принято считать, что журналистика — это в первую очередь практика. При этом, по моим ощущениям, эту практику совершенно не дают журфаки. Если культуролог, социолог, историк немыслимы без специального образования, то с журналистами выходит противоположная история. Первое, что слышит выпускник при встрече с редактором: «Хорошие журналисты с журфака не выходят». Как вы считаете, имеет ли право на существование теоретическая журналистика и в каком виде сейчас нужно журналистское образование?

— Безусловно, имеет, но есть нюансы. В 1996 году я вёл семинары по зарубежной философии на факультете журналистики в МГУ. Тогда у меня было ощущение, что 80 процентов моих слушателей заранее нацелены на работу в пиаре или информационном обслуживании больших денежных компаний. Этого даже никто особенно не скрывал. Мне кажется, журфак как минимум тогда всеми силами пытался на этот запрос откликаться. И в этом нет ничего плохого, просто это другая профессия.

Безусловно, то, чему учат на журфаке МГУ или факультете медиакоммуникаций Вышки, — это вполне резонные вещи, просто они применимы далеко не везде. Я знаю массу людей, которые после журфака идут корреспондентами на телевидение и хорошо себя чувствуют. А людей, которые пошли бы после журфака в журнал «Афиша» и хорошо бы себя чувствовали, я знаю единицы. Им приходится либо полностью переучиваться, либо приходить с базовым гуманитарным образованием, а необходимым для журнала трюкам обучаться уже по ходу дела.

Фото: Ministry of Foreign Affairs of the Republic of Poland / Flickr.com

Мне кажется, сейчас в стране нет по-настоящему качественного журналистского образования, но обвинять в этом профессоров и преподавателей было бы абсолютно неверно. Если бы был запрос на качественное журналистское образование, оно бы в течение короткого исторического промежутка появилось бы. Кроме того, не мешало бы иметь качественную независимую прессу как состоявшийся институт со своими традициями, профессиональными нормами, проверенными временем представлениями о том, что такое хорошо и что такое плохо. Но такого института и такого запроса в России нет. Так что и образование заточено под то, чтобы дать людям базовый набор навыков для элементарной журналистской работы, которой они, скорее всего, и будут заниматься в информагентствах, на телевидении или радио.

«А в плане этики в России не учат ничему. Какая в жопу журналистская этика, если ты попадаешь в редакцию, а тебе рассказывают, что ты можешь сделать для рекламодателей или какого-нибудь важного начальника, с которым изданию нужно поддерживать хорошие отношения».

Как только дело касается чуть более сложных и серьёзных вещей, приходится учиться самому или в лучшем случае внутри какой-нибудь хорошей редакции. Я с трепетом наблюдаю за приключениями моего коллеги Шуры Горбачёва, бывшего главреда «Афиши», который уехал учиться в Университет Колумбия в Миссури на одну из лучших журналистских программ, какие есть в Америке. Я прям вижу, как он буквально за год невероятно прокачался и узнал столько вещей, сколько в России не узнал бы за все годы обучения во всех возможных институтах. Подозреваю, что теперь он смотрит на профессию совсем по-другому. А здесь, на журфаке, или в той же «Афише» до этого пришлось бы сто лет доходить своим умом.

— А можете перечислить принципиальные моменты, которые различают то, что дают «здесь» и «там»?

— Это набор технических и этических принципов, которые у нас кое-как присутствуют, но их приходится вылавливать из воздуха. А в плане этики в России не учат ничему. Какая в жопу журналистская этика, если ты попадаешь в редакцию, а тебе рассказывают, что ты можешь сделать для рекламодателей или какого-нибудь важного начальника, с которым изданию нужно поддерживать хорошие отношения. Вся этика тут же летит под откос. А в Америке за независимость прессы, что называется, деды воевали, это их святыня и их духовная скрепа.

Технологические приёмы — это тоже довольно серьёзная вещь: содержание репортёрской работы, придумывание и выстраивание текста, редактура и так далее. У нас всё основано, как правило, на гениальных озарениях, интуиции и нравственном законе, который отдельные представители профессии несут внутри себя. Хорошо, что Бершидский с коллегами когда-то в «Ведомостях» догму написали, но таких примеров — один на двадцать пять лет. А в Америке это просто конвейер, который позволяет производить качественные материалы в промышленных масштабах. А у нас этот конвейер всегда ручной работы, всегда это какое-то уникальное ноу-хау, и всегда его легко расфигачить, если сменятся владельцы или придут чуть более тупые менеджеры.

— А нет ощущения, что стране не нужно такого гигантского количества журналистов, которое ежегодно выпускается хотя бы из московских вузов? Это же даже не сотни, а тысячи.

— У меня в дипломе написано «преподаватель философии». С моего потока одновременно выпустилось человек сто таких же. После размышлений о том, нужно ли стране такое количество преподавателей философии, и довольно печальных выводов, к которым я пришёл в результате, судьба журналистов уже не кажется такой плачевной. По сравнению с выпускниками философского факультета у них всё в порядке. Рабочих мест выше крыши.

— Но вы-то снова выступаете в роли преподавателя. Только теперь это не совсем философия.

— Мне ужасно интересно разговаривать с живыми людьми. Я в последнее время от этого получаю гораздо больше удовольствия, чем от написания текстов или их редактирования. Если подбирается компания слушателей, которым чего-то от тебя надо, это даёт удивительный результат. Мне кажется, существует базовый закон соответствия желаний и реальности. Если значительное количество жителей Москвы начинает мечтать о том, чтобы тут завелась вкусная уличная еда, то эта еда в течение короткого промежутка времени тут заведётся, потому что эти же самые люди будут вкладывать в это своё время и энергию. Если большое количество людей захочет, чтобы произошли политические реформы, они произойдут. Если они не происходят, это значит, что всем и так нормально. В этом смысле мне кажется, что если живым людям, которые перед тобой сидят, чего-то от тебя очень надо, они это что-то пытаются из тебя вынуть — это и тебя самого приводит к неожиданным результатам, позволяет лучше для себя какие-то вещи сформулировать, и вообще это весьма увлекательный процесс.

— Пожалуй, единственное, в чём сходятся и журфаки, и редакции: никто не научит человека писать. У вас есть рецепт, как научиться складывать слова в предложения?

— Есть такая комическая фигура литературного редактора, который сидит в журнале, ему присылают рукописи, а он всем отвечает: «Читайте классику». На самом деле никакого другого рецепта не существует. Другое дело, что, может, это не обязательно должен быть только Толстой или Достоевский, с тем же успехом это может быть Ревзин или классические тексты из журнала The New Yorker. При этом читать не ради того, чтобы убить время, а пытаться разобраться: как текст придуман, как в нём связываются слова, какова структура, как композиционно он выстроен, что за чем следует, в чём секрет того, что он производит то или иное впечатление. Может, даже не развинтить это рациональным образом, а поймать это на уровне чутья. По опыту «Афиши» могу сказать, что нет ничего лучше, чем оказаться в компании хорошо пишущих людей, где все друг за другом так или иначе тянутся. Над этим ещё стоят качественные редакторы, которые ловят тебя на том, если ты заговорил штампами или чужим языком, если провалилась мысль, если расклеился сюжет. Редактор дико важен. Хороший редактор — это невероятное счастье для всех. Можно стать самому для себя хорошим редактором и попытаться нащупать те вещи, которые хороший текст отличают от плохого. Но это тяжелее.

ВОРКШОП: «ЮРИЙ САПРЫКИН О ГОРОДСКОЙ ЖУРНАЛИСТИКЕ» ПРОЙДЕТ С 25 ИЮНЯ ПО 11 ИЮЛЯ. БИЛЕТЫ УЖЕ В ПРОДАЖЕ.